Дарья Десса. Повесть "Пионерская зорька"
Глава 3
Не выдержав этого мощного, прямо-таки гомерического ржача и искренне, до глубины души не понимая, что же всех так развеселило, я остановился как вкопанный на полуслове. Утерев кружевным платочком выступившие в уголках глаз слёзы, Ольга Борисовна подняла руку, словно регулировщик на перекрёстке.
Наш дрессированный, вымуштрованный за многие годы 10 «А» мгновенно затих, будто кто-то повернул невидимый рычажок громкости в положение «ноль». Воцарилась гробовая, глубокая тишина, какая бывает только в склепе или на экзамене, и учительница сказала ледяным тоном, чеканя каждое слово:
– Это, безусловно, очень хорошо, Костя, что ты так блестяще знаком с творчеством Максима Горького, классика социалистического реализма. Но мы сейчас, как ты, вероятно, мог бы заметить по программе, проходим творчество Александра Твардовского, автора совершенно иной эпохи. Поэтому… что ж, я пока, в качестве исключительного жеста милосердия, ничего тебе ставить в журнал не буду. Садись на место и постарайся настроиться на нужную волну.
Только тут до меня наконец дошло, что я такого наделал. Как же стыдно! Захотелось сквозь землю провалиться. Покраснев до самых пяток, стараясь ни на кого не смотреть, поспешил к своей парте, буквально физически ощущая, как в спину впиваются насмешливые, колючие взгляды ребят. Сел и уткнулся в учебник, стараясь дышать ровно и ощущая, как у меня полыхают уши – они стали малиновыми, горячими, хоть прикуривай.
– Над седой равниной моря… – ехидно прошептал Васька, склонившись к моему плечу, и тут же хрюкнул, подавив очередной смешок.
– Отвали, – буркнул я, делая вид, что усердно читаю, вникая в каждую строчку.
Но сосед по парте вдруг протянул руку и, хрюкнув ещё сильнее, нахально перевернул книжку в моих руках вверх ногами.
– Балбес ты, Костик, – прошептал он с искренней, почти братской любовью.
– От балбеса слышу!
Но внутренне, где-то глубоко в душе, я выдохнул с невероятным облегчением. Главное, что Ольга Борисовна «пару» не влепит и клеймо двоечника не повесит. У меня всё-таки по литературе твёрдая, уверенная «четвёрка» намечается за полугодие, и превращать её в позорный «тройбан» совсем не хочется. Характеристика перед поступлением важна.
В том же, что случилось, виноват исключительно сам, надо признать честно. В начале учебного года, когда мы проходили Горького, задали нам выучить наизусть «Песню о буревестнике». Я тогда, помнится, решил, что текст слишком сложный и какой-то рваный. Рифмы-то толком нет, как учить? Как запомнить, где какое слово? Я решил рискнуть, уповая на известную солдатскую мудрость: снаряд в одну воронку дважды не попадает, а значит, на предыдущем уроке уже спрашивали, и меня точно не вызовут.
Не вышло. Судьба распорядилась иначе. Ольга Борисовна меня вызвала, послушала моё жалкое, унизительное блеянье и недолго думая, с сухим треском влепила «кол» прямо в журнал. Я же, дурак самонадеянный, ещё и спорить с ней пытался, хорохорился перед классом. Мол, какой из Горького поэт? Это не стихи, а ритмическая проза какая-то! Вот она и поставила, сверкнув очками.
Я, разозлившись, закусил удила и на следующий урок принципиально пришёл снова неготовый. Ещё один «кол» и угроза немедленного вызова родителей в школу. Мне от отца (ходила выслушивать нотации учительницы мама, а потом ему всё дома, не сгущая красок, передала, как ей пришлось за меня краснеть и опускать глаза) после этого крепко досталось. Сказал, что если я не выучу текст за два дня, он мою драгоценную радиолу в гараж отнесёт и повесит там амбарный замок на год.
Для меня это было равносильно смертному приговору. Как я стану слушать свои любимые пластинки?! Мне что, удовольствоваться одним трёхканальным радиоприемником, который висит у нас в гостиной, потому что лишь до него протянулся провод радиоточки? Я такого не выдержу. Телевизора же в комнате у меня нет, – не буржуй какой-нибудь.
После такого ультиматума я вызубрил «Песнь о буревестнике» так, что до сих пор, хоть среди ночи меня разбуди и растолкай, расскажу её наизусть без единой запиночки! Потому что радиола «Урал-112» – моя единственная отдушина и настоящая радость уже три года. Все грампластинки в доме заслушаны до дыр тысячи раз, а сколько интереснейших радиопередач и спектаклей услышано! И музыки, конечно, тоже – от классики до шлягеров Юрия Антонова. Я и в старости, наверное, буду вспоминать тёплый, янтарно-жёлтый свет, исходящий из её гудящего лампового нутра, и уютное потрескивание иголки, и неизменно тихий звук, поскольку «Урал» мой никогда играть громко не умел, даже на максимальной громкости.
Повторения прошлого кошмара, похоже, не будет. Вот и хорошо, вот и ладненько!
Внезапно впереди, за соседним рядом, заметил осторожное шевеление. Сидящая там она повернулась ко мне на секундочку буквально, прошептала: «Ты всё равно молодец, Костик!» – и тут же развернулась обратно, обдав меня нежнейшим земляничным ароматом. Так пахнет моё самое любимое мыло, которое продают в галантерее, а ещё этот божественный запах исходит только от неё одной – Лены Юмкиной, круглой отличницы и неоспоримой красавицы, в которую я тайно и безнадёжно влюблён с самого четвёртого класса.
У меня от её коротких, ободряющих слов на душе сразу невероятно потеплело, словно солнышко из-за туч выглянуло. Васька, паразит наблюдательный, заметил, как моя физиономия стала глупо-мечтательной, и понимающе хмыкнул, состроив рожу.
– Ну, чего слюни-то распустил, – ткнул он меня слегка в бок насмешливо. – Не про тебя такая красавица, размечтался!
Я поджал губы, чтобы не послать его куда подальше прямым текстом. Если Ольга Борисовна услышит наши перешёптывания, родителей вызовут уже к самому директору, а это разбор полётов иного уровня. Она любые бранные, даже самые невинные слова на дух не переносит, считая их мусором речи. Интеллигентка высшей пробы, ленинградской закалки.
– Почему это не про меня? – спросил я шёпотом, ворчливо, чувствуя, как внутри закипает ревность.
– Потому что она собирается в медицинский поступать. Врачом будет, людей лечить, в белом халате ходить, а ты кто? Сам же сто раз говорил, что в капитаны речфлота выбиться хочешь, по Волге корабли водить.
– Одно другому абсолютно не мешает, – упрямо возразил я, хотя Васька, мелкий проныра и шпингалет, конечно же, был трагически прав. Лена будет учиться здесь, у нас в Волгограде, а мне предстоит долгая дорога вверх по Волге-матушке, в Горький. То есть я в принципе могу, конечно, попробовать и заочно, только… эх, вряд ли отец такое одобрит. Он сам оканчивал ГИИВТ заочно, без отрыва от производства, и говорит, что так способны учиться лишь те, кто уже владеет реальным опытом и глубокими знаниями, а не вчерашние школьники. Ну да, ему-то, когда он диплом там получал, было уже сорок лет, за плечами навигации и шторма. А мне сейчас семнадцать.
Стало грустно до щемящей тоски в груди. Оттянул манжет рубашки и посмотрел на часы. Моя верная «Ракета» показала восемь часов сорок минут. Ещё пять минут – и этот бесконечный урок наконец закончится. Поскорее бы! Ольга Борисовна, выслушав ещё несколько человек и поставив оценки в журнал, перешла к монотонному рассказу о творческом пути Твардовского.
Я слушал вполуха, любуясь русой косой сидящей впереди меня Лены. Коса длинная, до самого пояса, густая, шелковистая, переливающаяся в свете ламп. Прямо как в сказках Пушкина или русских народных. Коричневое строгое платье, чёрный повседневный фартук – всё по уставу, но как же ей это идёт, боже мой!
Моё мечтательное, романтическое настроение прервала резкая трель звонка на перемену. Весь класс загудел, моментально превратившись в потревоженный улей. Одни поспешили в коридор размять ноги, другие остались на местах, и многие, как я понял по любопытным взглядам в свою сторону, весело обсуждали мою оплошность с Горьким. Не захотелось смотреть на это и слушать пересуды, я вышел из класса.
Встал возле широкого окна и, глядя, как во дворе резвятся, гоняя мяч, малыши из началки, глубоко задумался: почему я столько лет влюблён в Лену, но ни разу, ни единым взглядом, ни жестом, ни полусловом не дал ей понять этого? Чего я боюсь? Отказа? Позора? Или того, что наши пути и правда разойдутся?
Некоторые мальчишки из моего класса, я сам видел, уже с девчонками тайком целовались на заднем дворе за гаражами. Я же не гулял ни с кем за руку, не провожал никого до дома. Да и вообще, у меня постоянной подружки нет. Не скажу, что отличник или зануда, уж точно не ботаник в толстых очках, но… может, просто не сложилось ещё? Время не пришло?
Хотя на самом деле я очень влюбчивый по натуре. Лена, прости. Но за то время, пока мечтаю о ней, я уже успел влюбиться во многих девчонок из класса. Вон, например, в Таню Скороходову. У неё голубые, как весеннее небо, глаза, она высокая, статью похожа на балерину, симпатичная невероятно. Или вот рыженькая хохотушка Иринка Селезнёва, которая вечно хихикает и заражает своим смехом всех вокруг.
Ну нет. Лена в моём сердце всё же занимает особое, никем не занятое место. Я и теперь украдкой смотрю, как она со своими верными подружками что-то живо и темпераментно обсуждает. Слева от неё Аня Денисенко – высокая, пышная, с гладким белым лицом, похожая на купчиху с какой-нибудь картины Кустодиева, вся такая основательная, румяная. Справа – Юлька Баныкина. Тоже высокая, но являющая собой полную противоположность Ани – худая, как жердь, костлявая. Настоящая верста коломенская. Ноги, как палки, впереди и сзади плоско, взгляду задержаться абсолютно не на чем.
Но обе они девушки хорошие, незлобивые, с прекрасным характером. К тому же у Юльки очаровательные веснушки и большие выразительные глаза. Кстати интересно: в них я почему-то никогда не влюблялся, они у меня в категории «просто друзей». Мне нравятся те, кто пониже меня росточком, миниатюрные такие, как Лена.
Кто-то широко распахнул окно в коридоре, чтобы проветрить. Они у нас большие, квадратные, с деревянными рамами, и сразу стало гораздо легче дышать. Прозвенел звонок, и все брызнули по классам, словно горох. Я решил немного подождать, пока толпа у двери рассосётся, чтобы не толкаться.
Вижу: издалека мне навстречу несётся Васька, сверкая новенькими кедами. Физиономия довольная, как у сытого кота, в руке зажат пирожок с повидлом, завёрнутый в хрустящую промасленную салфетку. Успел-таки сбегать в столовку на первом этаже! Хотя он всё равно, сколько бы ни ел, никогда не толстеет, как ни старайся. Не в коня корм, а сам Васька со знанием дела говорит, что у него уникальный обмен веществ хороший, учёные бы обзавидовались. И вот он бежит, лохмы его смешно топорщатся в разные стороны, как у домовёнка, и тут я с ужасом понимаю: он в упор не видит огромной оконной створки, которая подло преграждает ему путь, перегораживая полкоридора!
Кто-то её забыл закрыть на шпингалет, и она под действием собственной тяжести или сквозняка плавно отодвинулась, встав практически поперёк прохода. Васька же, балбесина наивная, смотрит сияющими глазами на меня, приветственно машет пирожком в воздухе и только ускоряется, чтобы успеть проскочить до начала урока.
– Васька-а-а-а! Окно! – успеваю заорать во всё горло, но уже поздно, время растягивается, как резина.
В следующее мгновение Ковалёв с размаху, со всего бегу влетает лицом прямо в толстое стекло. Раздаётся чудовищный, тошнотворный удар, сопровождаемый звоном бьющегося стекла, Ваську отталкивает назад, он падает навзничь, и сверху на него дождём летят большие и мелкие, зловеще сверкающие на солнце осколки. Сначала я в ужасе зажмуриваю глаза, но через долю секунды распахиваю их и с диким воплем бросаюсь к другу на помощь. Он лежит на крашеном деревянном полу, весь усыпанный стеклянной крошкой, словно снегом, и кровь заливает его лицо. У стены сиротливо валяется так и не съеденный пирожок.
Не обращая внимания на хрустящие под подошвами стёкла, я подбегаю к Ваське, судорожно пытаясь осмотреть его. Но я же не врач, ничего в этом не понимаю!
– Вася, – говорю ему, стараясь изо всех сил оставаться спокойным, а у самого сердце бешено стучит в горле и готово выпрыгнуть наружу. – Ты, главное, лежи смирно, не вставай. И глаза не открывай ни в коем случае. Хорошо?
Он медленно, как в тумане, протягивает руку к губам, стирает с них кровь и шепчет дрожащим, испуганным голосом:
– Костик… я ничего не вижу… Ты здесь? Не уходи. Мне страшно.
Беру его за холодную, мокрую от крови ладонь и крепко сжимаю.
– Держись, боец. Прорвёмся, – стараюсь сделать свой голос максимально ободряющим и уверенным, хотя внутри всё дрожит. – Ничего страшного, это просто тебя… немного поцарапало. Ерунда, до свадьбы заживёт.
Васька часто дышит и молчит. Из нашего класса и соседних уже выглянули всполошившиеся учителя. Кто-то опрометью побежал за медсестрой, кто-то понёсся в приёмную директора вызывать «Скорую». Я держу друга за руку, а вокруг уже начинает стремительно скапливаться любопытная, жадная до происшествий толпа. Всем интересно, всем надо поглазеть, вот же любопытные Варвары, которым на базаре носы поотрывали!