– Вы правы. Он ваш муж по закону. Так что забирайте.
Снежана помолчала. Потом рассмеялась, коротко, без веселья.
– Я же вам уже сказала, мне не муж нужен, милая. Мне квартира нужна. Я на нее право имею по закону.
И повесила трубку.
Я осталась с телефоном в руке, слушая гудки. Сын бегал по коридору в одном носке, второй он снял и куда-то спрятал. О кричал:
– Мама, смотри, я быстрый!
А я смотрела на обои, которые клеила сама, на люстру из молочного стекла, которую выбирала полдня, на кухню из разнокалиберных модулей. И понимала, что ничего из этого мне не принадлежит.
Вечером Артем пришел с цветами. Принес астры, пышные, темно-бордовые. Поставил в вазу, обнял, сказал:
– Я все решу, Верочка. Обещаю.
Я кивнула, но руку его на своем плече чувствовала уже иначе. Стало неприятно.
Ключ от квартиры я дала Рите еще раньше, на всякий случай, «если потеряю». Рита взяла, повесила на связку к своим и ничего не спросила. Впрочем, она редко спрашивала, Рита просто делала.
Артем ничего не решил. Конечно, не решил.
Прошла осень, за ней потянулась сырая городская зима, а он все так же приходил поздно, ел молча, целовал сына в макушку и ложился спать, повернувшись ко мне спиной. Иногда от него пахло чужими духами, сладкими, ванильными, но я уже не спрашивала. Я просто делала свое дело - набиралась сил и решимости.
Каждый раз, когда звонила его мать и спрашивала:
– Ну что, он подал на развод?
И я отвечала:
– Скоро подаст.
Отвечала, зная, что вру, и зная, что свекровь тоже это знает.
Квитанции за квартиру приходили на имя Артема. Я платила переводом ему на карту, «так удобнее», он сказал это в самом начале, и я привыкла. Каждый месяц открывала приложение, набирала сумму, нажимала «отправить» и шла выпить стакан воды, потому то от всего происходящего меня уже подташнивало.
Знаете, такое маленькое и стыдное ощущение, будто я плачу за право жить в собственном доме. Впрочем, он не был собственным. Он вообще не был моим.
Однажды в субботу утром, когда сын сидел на кухне и ел кашу, а я мыла его тарелку от вчерашнего ужина, Артем вышел из спальни и сказал:
– Вер, Снежана подала заявление на раздел имущества.
Тарелка в моих руках была мокрой и скользкой. Я едва не выронила, пальцы сжались так, что заныли.
– Что это значит? – спросила я, хотя уже знала. – Это значит, что квартиру могут разделить. Она же по закону твоя жена, понимаешь? У нее есть права на нее.
Он помолчал, плеснул себе кофе, размешал, звякнув ложечкой о край чашки. Я слушала этот звук, и мне казалось, что это тикают часы.
– У тебя тоже все будет, Вер. Я что-нибудь придумаю.
– И что же придумаешь?
– Ну… Квартиру, может, удастся отстоять. Она же на меня записана.
– На тебя, – повторила я.
– Ну да. И мы же вместе.
Сын посмотрел на нас из-за стола, серьезным взглядом, с кашей на подбородке:
– Папа, ты опять забыл мне мультик включить.
Артем включил мультик и ушел в комнату. Я осталась стоять с мокрой тарелкой и думала о том, что у меня нет ни прописки в этой квартире, ни строчки в документах. Ни маминой однушки, которую я продала, чтобы оплатить эти стены. А есть только конверт с чеками в ящике комода. И есть его тяжелая рука на плече.
И есть сын, который не знает, что смотрит мультики в квартире, которая нам не принадлежит.
***
Тем же вечером Артем уехал в командировку. Обнял меня в прихожей на прощание, поцеловал сына, взял сумку. На пороге обернулся и сказал:
– Вернусь в понедельник. Не переживай, ладно? Все будет хорошо.
Дверь закрылась, и замок щелкнул за ним. Я достала телефон и позвонила Рите.
– Помнишь, я тебе ключ от квартиры оставляла? Он еще у тебя? Приезжай завтра. Мне нужна помощь.
Рита не спросила зачем. Только сказала:
– Буду к девяти.
Ночью я не спала. Достала конверт из комода и разложила чеки на кухонном столе: кухонный гарнитур, холодильник, стиральная машина, диван, кроватка, люстра, карниз, шторы, полки, зеркало в ванную. Каждый чек с датой и суммой, потому что мама приучила к аккуратности, а деньги на все это были мамины.
Утром приехала Рита. Посмотрела на чеки, разложенные по столу, посмотрела на меня, и поняла все без слов.
– Грузчиков я найду, – сказала она. – А малого отведи к соседке, нечего ему на это смотреть.
К полудню приехал фургон. Сына я отвела к тете Любе с третьего этажа, которая иногда присматривала за ним, когда мне нужно было в магазин. Двое парней в серых спецовках, молчаливых и быстрых работали справно. Рита командовала, я показывала: это забираем, это оставляем.
Забирали все, на что был чек: холодильник, стиральную машину, диван, кроватку, пеленальный столик, шторы с карнизами. А люстру из молочного стекла я снимала сама, стоя на стремянке.
Мебель из кухни забрали последней.
Я смотрела, как рабочие выносят шкафчики, которые сама подбирала по размеру, как пазлы. Которые сосед дядя Гена вешал за шоколадку и болтал о рыбалке. Столешницу, вдоль которой тянулась едва заметная царапина. Сын провел вилкой, когда ему исполнился год, и он праздновал свободу от высокого стульчика.
Квартира опустела. Остались голые стены с выгоревшими прямоугольниками, где висели полки, и паркет с вмятинами от ножек мебели. Пахло пылью и чем-то кисловатым, забытым. В ванной зияла пустота на месте стиральной машины.
Плитка, бело-голубая, с рисунком, похожим на изморозь, та, которую я везла на маршрутке с животом, выглядела голой и растерянной без полочек и зеркала.
Я прошлась по комнатам. Шаги отдавались гулко, паркет скрипел громче обычного, потому что некому было заглушать этот звук – ни ковра, ни дивана, ни детского смеха. В спальне на потолке осталось круглое пятно от люстры из молочного стекла, светлее остального потолка, как след от обручального кольца на загорелом пальце.
Я написала записку. Взяла лист из детского альбома, белый, с мишкой в углу, и написала фломастером сына, синим, толстым:
«Ты говорил, какая разница, на ком записано. Вот и забирай то, что на тебя записано. А я забрала свое».
Положила на подоконник, придавила ключами. Своими ключами, теми, которые он дал мне, когда мы впервые вошли в эту квартиру и он сказал:
– Вот, это наше.
Рита забрала сына у тети Любы и ждала с ним на руках в коридоре. Он вцепился в нее и смотрел на пустую комнату с интересом, без страха, как дети смотрят на все непонятное.
– Мам, а где мой тигр?
– В коробке, в машине. Поехали.
Я вышла. Лестница пахла сыростью и чужой едой, мне показалось, что я чувствую этот запах впервые, хотя ходила здесь каждый день.
В лифте Рита посмотрела на меня и сказала:
– Ну что, пожалеешь?
Я подумала. Лифт дернулся и поехал вниз.
– Не знаю, – ответила я честно.
– Зато я знаю, – сказала Рита. – Не пожалеешь.
На улице шел мокрый снег, первый в этом году. Сын вытянул руку и поймал снежинку ладонью.
– Мам, она растаяла!
– Конечно, растаяла, – сказала я. – Они всегда тают.
Мы сели в Ритину машину, старую, с потертыми сиденьями, с вечным запахом хвойной елочки на зеркале, и поехали к ней. Основную мебель и технику грузчики повезли на склад, который Рита нашла через знакомых. А к ней в квартиру забрали только самое нужное – детскую кроватку, диван и пару коробок с вещами.
Я смотрела в зеркало заднего вида, как фургон покачивается на поворотах, белый, неуклюжий, с моей жизнью внутри.
Артем позвонил в понедельник вечером. Я мыла посуду на кухне у Риты, а сын сидел на полу и строил башню из кубиков, которые я забрала.
Голос Артема был другим, ни спокойствия в нем не осталось, ни привычной уверенности.
– Вера. Что ты сделала?
– Забрала свое.
– Ты… Ты вывезла все. Тут пусто. Вера, тут даже лампочки нет!
– Лампочку я не забирала, – сказала я. – Лампочки были в квартире, когда мы въезжали.
– Вера, это бред. Ты не можешь просто взять и вывезти целую квартиру!
– Могу. У меня чеки на каждую вещь. На каждый стул, на каждую полку, на каждую штору. Все куплено на мои деньги. На мамино наследство. Помнишь маму? Маленькая квартирка на окраине. Я ее продала, чтобы ты мог жить в хорошем районе с высокими потолками.
Он замолчал. Я слышала его дыхание, быстрое, сбитое, тишину пустой квартиры за ним. Ту особенную тишину, которая бывает, когда в комнате нет ни занавесок, ни ковров, ни мягкой мебели, ничего, что поглощает звук.
– Вера, вернись. Мы поговорим. Я все объясню.
– Объяснять нечего, Артем. Ты женат. Квартира твоя и Снежанина. Мебель – моя. Каждый получил свое.
– А сын? Ты о сыне подумала?
Сын в этот момент поставил на башню последний кубик, и она рухнула. Он засмеялся, радостно, заливисто, как могут смеяться только дети, которые еще не знают, что башни падают не только игрушечные.
– О сыне я думаю каждый день, – сказала я. – Именно поэтому я здесь, а не там.
Рита слушала рядом, вытирая стакан кухонным полотенцем, медленно, по кругу. Когда я положила трубку, она поставила стакан на полку и сказала:
– Я же говорила.
– Говорила.
– Ты еще тогда должна была уйти.
– Тогда я не могла. Сейчас смогла.
Мы помолчали. За окном фонарь освещал мокрый тротуар, и свет дрожал на лужах, оранжевый, неровный.
С тех пор прошла зима. Потом весна, ранняя, со скворцами и мутными ручьями вдоль бордюров. Я живу у Риты в маленькой комнате с раскладным диваном. Тем, из квартиры Артема, только теперь он снова мой. Сын ходит в сад рядом, привык быстро, как привыкают дети, для которых главное – чтобы мама была рядом.
Я подала иск на свою долю в квартире. Юрист, молодая женщина с короткой стрижкой и привычкой щелкать ручкой во время разговора, посмотрела мои чеки и сказала:
– Шансы есть. Не блестящие, но реальные.
Дело тянется, медленно и без обещаний.
Снежана подала на раздел имущества со своей стороны. Два иска, одна квартира, Артем посередине – без мебели, без жены, без гражданской жены, на матрасе, который купил в каком-то дешевом магазине.
Людмила Федоровна звонит мне каждое воскресенье, как и раньше, присылает варенье и говорит:
– Ты правильно сделала, Верочка.
А потом добавляет тише:
– Хотя, может, не так резко надо было.
Борис Ильич молчит. Приезжает к внуку по субботам, привозит машинки и конструкторы, садится на Ритин кухне, пьет чай, большой, грузный, неловкий среди чужой посуды. Однажды он сказал мне, глядя в окно:
– Я ему говорил, оформи как положено. Не послушал. А теперь…
И не договорил, только рукой махнул.
Артем не звонит. Присылает сообщения раз в неделю: «Как сын?»
Я отвечаю коротко, по делу. Иногда он просит встретиться, поговорить. Я не отказываю и не соглашаюсь, просто не отвечаю на эти сообщения, и он понимает.
Рита ходит по квартире и ворчит, что негде поставить обувь, что детские игрушки захватили прихожую. Но каждый вечер варит какао на троих и ставит на стол три чашки. Свою, мою и маленькую, с жирафом, которую сын привез из той квартиры, зажав в кулаке, вместе с тигром.
Иногда ночью я лежу и думаю про записку. Про фломастер сына, синий, толстый. Про слова, которые написала. Про пустую квартиру с вмятинами на паркете.
И я не знаю, правильно ли я сделала. Не знаю, честно.
Но и она, наверное, сказала бы: «Верка, ну зачем так-то? Можно же было по-другому». Можно. Наверное, можно. Но как по другому-то?