Муж

Нина всегда зажигала свечу по вечерам. Не потому, что верила, не потому что надеялась - просто так повелось. Руки сами тянулись к спичкам, когда за окном темнело, а на кухне становилось тихо и пусто. Соседи, наверное, думали - набожная. А она и сама не знала, кому молится: за упокой или за здравие.

Их городок затерялся среди уральских сопок - ни большой, ни маленький, обычный. Завод, несколько школ, поликлиника, рынок по выходным. Нина здесь родилась, здесь выросла, здесь похоронила родителей. Отсюда провожала мужа в командировку, откуда он не вернулся.

Сергей. Как давно она не произносила это имя вслух. В мыслях - да, каждый день. А вслух – незачем и не кому.

Они поженились по любви, такой, от которой кружилась голова и подкашивались ноги. Соседки по общежитию завидовали: Нинка-то отхватила инженера, видного, с перспективой. А Нина и не думала ни о какой перспективе.

Просто любила отчаянно, до звона в ушах, как умеют любить только в двадцать с небольшим, когда кажется, что впереди вечность.

Жили в комнатке при заводе: восемь метров, койка у стены, стол под окном. Сергей чертил по вечерам какие-то схемы, а Нина проверяла тетрадки - она работала в начальной школе, вела первый класс. Дети ее обожали. Она умела так рассказывать сказки, что даже самые отпетые хулиганы замирали с открытыми ртами.

Когда узнала, что беременна, не сказала Сергею сразу. Хотела сделать сюрприз на его день рождения. Носила эту тайну, как драгоценность, прижимая руки к животу, когда никто не видел.

А потом Сергею предложили командировку. Далеко, в Казахстан, на строительство нового цеха. Платили хорошо, хватило бы на первый взнос за кооперативную квартиру. Свою, отдельную, с кухней и ванной. Можно было бы поставить детскую кроватку у окна.

- Три месяца, Ниночка, - говорил Сергей, собирая чемодан, - пролетят незаметно.

Она кивала, улыбалась, а внутри все сжималось от тоски. Хотела сказать про ребенка - и не сказала. Решила: вернется, тогда и обрадую. Будет ему подарок.

Проводила до автобуса. Махала рукой, пока не скрылся за поворотом. Вернулась в комнату, села на кровать и заплакала… просто так, от переполнявших чувств. Тогда еще не знала, что эти слезы были прощанием.

* * *

Телеграмма пришла через три недели. Нина как раз варила борщ на общей кухне, когда соседка позвала: «Нин, тебе срочное!»

Руки дрожали так, что буквы прыгали перед глазами. Несчастный случай на стройке. Травма головы. Состояние тяжелое. Находится в больнице.

Как добиралась до Караганды - помнила смутно. Поезда, пересадки, какие-то станции с незнакомыми названиями. В животе уже ощутимо толкался ребенок, будто тоже торопился к отцу.

Сергей лежал в палате интенсивной терапии, опутанный трубками. Лицо чужое, распухшее, неузнаваемое. Нина сидела рядом, держала его за руку и говорила, говорила, говорила - все, что не успела сказать за два года брака. Про любовь, про ребенка, про квартиру, которую они обязательно купят, про кроватку у окна.

Он не слышал. Он не просыпался.

На седьмой день врач отвел ее в сторону.

- Вам нельзя здесь оставаться. Беременность будет под угрозой из - за нервов. Езжайте домой.

- А он?

- Мы делаем все возможное.

Она уехала. Что ей оставалось? В животе был ребенок - их ребенок, единственное, что у нее могло остаться от Сергея. Надо было его сохранить.

Дома ждала еще одна телеграмма. Скончался, не приходя в сознание. Тело кремировано по санитарным нормам.

Нина читала и не понимала. Какие нормы? Почему кремировано? Она же жена, она имеет право забрать тело, похоронить по-человечески!

Ездила снова. В больнице показали документы, свидетельство о смерти, какие-то акты. Все правильно, все законно. Соболезнуем вашей потере.

Вернулась домой и родила сына. Назвала Глебом - это имя Сергей выбрал еще когда они только мечтали о детях. «Если мальчик - Глеб. Сильное имя, надежное».

Мальчик родился в декабре, под самый Новый год. Нина смотрела на его сморщенное личико и думала: вот он, мой сюрприз. Только некому его уже дарить.

* * *

Правду она узнала через десять лет - случайно, нелепо, как часто бывает с важными вещами в жизни.

Однокурсница Люся, с которой они переписывались раз в год - по праздникам - переехала в Караганду за мужем-военным. И вот, листая письмо о пустяках - о погоде, о ценах на рынке, о том, что Люсина дочка пошла в школу - Нина наткнулась на строчку, от которой похолодело внутри.

«А знаешь, Нин, я тут видела мужчину, очень похожего на твоего покойного мужа. Прямо вылитый Сергей, только седой совсем. Работает сторожем при какой-то базе. Я даже остановилась, так похож. Его зовут Павлом, я спросила. Навело на меня такую тоску такое сходство, сама понимаешь».

Нина перечитала несколько раз. Потом отложила письмо и просидела до ночи, глядя в стену. Глеб уже спал в своей комнате - десятилетний мальчишка, весь в отца: те же глаза, тот же упрямый подбородок.

Ехать? Не ехать?

Она поехала.

* * *

Нашла его на второй день. Он стоял у ворот какого-то склада - седой, сутулый, в телогрейке. Нина узнала его сразу, хотя прошло столько лет.

Подошла. Он взглянул на нее спокойно и безразлично.

- Вам что-то нужно?

- Сережа, - она замерла.

Он нахмурился.

- Вы меня с кем-то путаете. Я Павел.

Нина стояла и смотрела на человека, которого любила больше жизни. Он не узнавал ее. Совсем. Ни искры, ни тени воспоминания в глазах.

Потом уже она узнала подробности, собирала их по кусочкам, из разных источников. Это была путаница с документами в день, когда умер другой пациент с таким же именем. Еще была кома, из которой он вышел, не помня ничего. Была медсестра, которая выходила его, дала новое имя, оформила опекунство. Потом стало его женой, потом у них родилась дочь.

Нина видела их издалека несколько раз, украдкой. Специально приезжала увидеть. Она могла бы все рассказать. Потребовать. Доказать. У нее было свидетельство о браке, были фотографии, были свидетели. Она могла бы вернуть своего мужа, вернуть его имя…

Но как вернуть человека, который тебя не помнит? Который смотрит сквозь тебя, как сквозь стекло? Который уже много лет живет другой жизнью, с другой женщиной, с другим ребенком?

И что сказать своему сыну? Что отец, которого она оплакивала вместе с ним, жив? Что он ее не узнал? Что у него другая семья?

Нина никому не рассказала - ни тогда, ни потом. Глеб вырос, веря, что отец погиб героем, на рабочем посту. Красивая история, достойная память.

А Нина каждый вечер зажигала свечу. И сама не знала - за упокой или за здравие.

***

Тридцать лет - странный срок. Вроде бы вечность, а вроде - только вчера.

Нина вышла на пенсию рано, по здоровью. Сердце пошаливало, давление скакало. Врачи качали головами: работать нельзя, нужен покой. Какой покой в пустой квартире, она не спрашивала. Все равно бы не поняли.

Глеб давно жил в большом городе. Выучился на финансиста, устроился в хорошую компанию, женился. Звонил раз в неделю - по воскресеньям, вечером. Нина ждала этих звонков, как праздника. Готовила к ним - накрывала стол, заваривала чай, будто сын сидел рядом, а не в тысяче километров.

- Мам, как ты?

- Хорошо, сынок. Все хорошо.

Что еще она могла сказать? Что кран в ванной протекает? Что ноги к вечеру отекают так, что не влезают в тапочки? Что иногда ночью просыпается от страха - вдруг что-то случится, а она одна, и никто не узнает?

Не говорила. Не хотела быть обузой. Не хотела, чтобы сын чувствовал себя виноватым. У него своя жизнь - работа, жена, ипотека. Маленькая дочка, которую Нина видела только на фотографиях. Машенька, внучка.

- Мам, ты бы приехала к нам.

- Приеду, сынок. Как-нибудь приеду.

Не ехала. Стеснялась невестки - городской, успешной, всегда занятой. Боялась помешать, оказаться лишней в чужом доме. Пусть даже этот дом принадлежал ее сыну.

* * *

Валентина появилась в ее жизни случайно - переехала в соседнюю квартиру после смерти прежних жильцов. Вдова, бывшая медсестра, шумная и энергичная. Полная противоположность тихой Нине.

Познакомились они на лестничной площадке. Валентина несла тяжелые сумки, Нина предложила помочь - куда там, с ее-то здоровьем. Но разговорились, потом зашли на чай, потом - еще раз, и еще.

Валентина была из тех людей, рядом с которыми невозможно молчать. Она задавала вопросы, рассказывала о себе, смеялась громко и заразительно. Нина сначала терялась, потом привыкла, а потом и сама не заметила, как стала ждать этих посиделок.

Однажды вечером, за вторым чайником, Нина рассказала ей все. Про Сергея, про командировку, про телеграмму и поездку. Про то, как нашла его через десять лет - живого, но чужого. Про молчание, которое хранила столько лет.

Валентина слушала, не перебивая. Потом налила еще чаю, помолчала.

- Ты все правильно сделала, - сказала наконец. - Не знаю, как бы я поступила на твоем месте. Но, наверное, так же.

- Иногда я думаю - может, надо было по-другому. Может, надо было сказать.

- Кому? Сыну? Что бы это изменило?

Нина молчала. Она задавала себе этот вопрос тысячу раз и не находила ответа.

- Свечку зажигаешь? - спросила вдруг Валентина.

- Зажигаю. Каждый вечер.

- И правильно. Пока горит свеча - жива надежда. Так моя бабка говорила.

* * *

Это случилось в воскресенье, во время обычного звонка. Нина говорила с Глебом, рассказывала что-то про соседского кота, который повадился на ее балкон, и вдруг почувствовала, как немеет левая сторона тела. Рука, державшая трубку, перестала слушаться.

- Мам? Мама! Ты меня слышишь?

Она хотела ответить, но язык не ворочался. Трубка упала на пол.

Потом - темнота.

Очнулась она в больнице. Рядом сидела Валентина - встревоженная, бледная.

- Тихо, тихо. Не шевелись. Все хорошо. Сын уже летит.

Глеб приехал на следующий день. Нина видела, как он постарел - вроде бы не прошло и года с их последней встречи, а морщины на лбу стали глубже, и в глазах появилась усталость.

- Мама, ты нас напугала.

- Прости, сынок.

За что она извинялась? За то, что заболела? За то, что состарилась? За то, что все еще жива и нуждается в помощи?

Врачи сказали: жить будет, но нужен уход. Минимум полгода, а то и дольше. Одной оставаться нельзя.

Глеб не раздумывал.

- Собирайся, мам. Поедешь к нам.

***

Карина не была злой. Нина поняла это почти сразу - достаточно было посмотреть, как невестка держит себя, как сжимает губы, как старается улыбаться, когда сил на улыбку уже не осталось.

Она была просто уставшей. До предела, до хруста костей, до слез, которые не выплакиваются. Работа, дом, маленький ребенок, и еще собственная мать - властная женщина, которая требовала постоянного внимания и не терпела возражений.

- Мама, я не могу приехать сегодня.

- Конечно, не можешь. Ты никогда не можешь. Зачем я вообще рожала дочь?

Нина слышала эти телефонные разговоры и сжималась внутри. Она понимала Карину лучше, чем та могла предположить. Понимала эту бесконечную вину перед всеми - перед мужем, перед ребенком, перед матерью, перед собой. Вину, которая выедает изнутри и не оставляет сил ни на что.

Первые недели все было почти хорошо. Карина помогала - без улыбки, без лишних слов, но добросовестно. Приносила еду, меняла белье, возила в поликлинику. Глеб работал допоздна, приходил измотанный, но всегда заглядывал к матери перед сном.

- Как ты, мам?

- Хорошо, сынок. Все хорошо.

Машенька - та полюбила бабушку сразу, безоговорочно. Прибегала после садика, забиралась на кровать, требовала сказку. Нина рассказывала - голос еще не слушался, слова давались с трудом, но она старалась. Ради внучки можно было стараться.

- Бабушка, а почему у тебя руки холодные?

- Замерзли, солнышко.

- Давай я согрею!

И дула на Нинины пальцы своим горячим детским дыханием, и смеялась, когда бабушка щекотала ее в ответ.

Это были хорошие минуты. Может, лучшие за много лет.

* * *

Перелом случился, когда приехала мать Карины. Высокая, прямая женщина с жестким взглядом. Она оглядела квартиру, оглядела Нину - мельком, как смотрят на мебель - и поджала губы.

- Значит, это она занимает комнату, которая должна быть детской?

Карина побледнела.

- Мама, не начинай.

- Я не начинаю, я констатирую факт. Твоя дочь спит в проходной, а чужая женщина - в светлой большой комнате.

- Она не чужая. Она мать моего мужа.

- Именно. Мать твоего мужа, не твоя. Ты променяла родную мать на свекровь, Карина. Я никогда не думала, что доживу до такого.

Нина лежала за стенкой и слышала каждое слово. Хотела встать, выйти, сказать что-нибудь, но тело не слушалось, да и что бы она сказала? Что эта женщина права? Что она, Нина, действительно обуза, помеха, камень на шее?

Вечером Карина зашла к ней, глаза ее были красные, губы сжаты в полоску.

- Простите меня.

- За что?

- За мать. Она не должна была этого говорить, вы же наверняка все слышали…

Нина накрыла ее руку своей - слабой, дрожащей.

- Я понимаю. Правда, понимаю.

***

Но что-то все -таки изменилось в тот день. Карина стала избегать ее комнаты, передавала еду через Машу, не смотрела в глаза при встрече. А по ночам Нина слышала, как они ссорятся с Глебом - негромко, сквозь зубы, так, чтобы не разбудить ребенка.

- Я больше не могу. Твоя мать, моя мать, работа - я разрываюсь на части.

- Потерпи еще немного. Она выздоровеет и уедет.

- Когда? Через месяц? Через год? Через пять лет?

Нина не могла этого вынести. Не хотела быть причиной их ссор, их несчастья. Утром она позвала сына.

- Глеб, найди мне место в каком-нибудь пансионате.

- Мам, ты что?

- Я серьезно. Я не хочу разрушать твою семью.

- Никто ничего не разрушает.

- Глебушка, я же слышу. Все слышу. Стены тонкие.

Он сидел рядом, опустив голову, и молчал. Совсем как в детстве, когда не знал, что сказать.

- Прошу, найди хороший пансионат, - сказала Нина. – Вы будете навещать, звонить. Мы ничего не потеряем, сынок. Просто так будет лучше для всех.

* * *

Пансионат оказался не таким страшным, как она боялась. Светлые комнаты, вежливый персонал, прогулки в саду. Не дом, конечно, но и не тюрьма. Можно жить.

Соседкой по этажу оказалась старая актриса - звали ее Зоя Ильинична. Высохшая, но с идеальной осанкой, с острыми глазами и язвительным языком.

- Новенькая? Из-за детей?

- Сама приехала.

- О как. Гордая, значит. Это хорошо. Я тоже гордая была, пока дети не определили меня сюда. Теперь привыкла. Человек ко всему привыкает, даже к одиночеству.

Они подружились странной, старческой дружбой, которая держится на общем молчании и редких словах.

- Ты все еще ждешь? - спросила как-то Зоя Ильинична. - Я же вижу. Ждешь, что он приедет и заберет тебя.

- Может быть.

- Я тоже ждала. Лет пять ждала, наверное. Потом перестала. И знаешь, стало легче.

- А ты напиши ему. Расскажи все, что не успела рассказать. Пусть знает.

Нина написала. Долго, мучительно, несколько раз комкая бумагу и начиная заново. Написала обо всем - о Сергее, о той поездке, о молчании, которое хранила столько лет. О любви, о страхе, о чувстве вины.

Написала и не отправила. Спрятала под подушку. Может, когда-нибудь потом.

* * *

Валентина приехала к ней в гости пятницу - как всегда, шумная и решительная. Привезла яблок с рынка, пирожков собственной выпечки, свежих сплетен про бывших соседей.

- Ты похудела, - сказала, оглядев подругу. - Плохо кормят?

- Нормально кормят. Аппетита просто нет.

Они сидели у окна, смотрели на осенний сад. Листья уже пожелтели, скоро опадут. Время летит - не успеваешь оглянуться.

- Я написала письмо Глебу, - сказала вдруг Нина. - Про его отца. Да и вообще про все.

Валентина выжидающе смотрела на нее.

- Но не отправила, не смогла.

- Дай мне.

- Зачем?

- Дай. Я передам. Когда придет время.

Нина достала письмо из-под подушки. Помятое, исписанное неровным почерком и отдала молча.

- Когда что-то случится со мной, тогда и передай ему.

- Ничего не случится.

- Валя, мне много лет. Всякое бывает.

Валентина спрятала письмо в сумку. Потом обняла Нину - крепко, по-дружески.

- Ничего не случится, не думай об этом.

***

Глеб нашел письмо в почтовом ящике через неделю - Валентина все-таки не стала ждать. Конверт был подписан ее рукой: «Для Глеба. От мамы. Прочитай внимательно».

Он читал, стоя в прихожей. Карина уложила Машу и ушла в спальню. В доме было тихо, только часы на кухне отсчитывали секунды.

Когда дочитал, рухнул на пол, прислонившись к стене. Ноги не держали.

Отец. Живой отец, которого он оплакивал все детство. Мать, которая знала и молчала. Другая семья, другая жизнь, другое имя.

Карина нашла его там же, через час. Сидел, уставившись в стену, сжимая в руках смятые листы.

- Глеб? Что случилось?

Он рассказал жене все. Все, от начала до конца.

Карина слушала, не перебивая. Потом села рядом, на холодный пол прихожей.

- Она тебя защищала.

- Защищала? Она врала мне всю жизнь!

- Она делала то, что считала правильным. Может, ошиблась. Но из любви, Глеб. Только из любви.

Он молчал. Злость клокотала внутри, мешалась с болью, с жалостью, с чем-то еще - горьким и острым, чему не было названия.

- Поезжай к ней, - сказала Карина. - Поезжай и поговори не по телефону, а лично.

* * *

Нина сидела у окна, когда он вошел. Свеча горела на подоконнике - маленькая, почти оплывшая. Валентина привезла для нее подсвечник, чтобы было как дома.

Она обернулась. Увидела сына и все поняла по его глазам.

- Ты прочитал?

- Прочитал.

Он стоял в дверях, не решаясь войти. Большой, взрослый мужчина - и снова мальчик, как тогда, в детстве, когда прибегал к ней со своими бедами.

- Почему ты не рассказала сразу?

- Боялась.

- Чего?

- Что ты возненавидишь меня. Или его. Или себя. Боялась, что ты будешь искать его, а он посмотрит на тебя так же, как посмотрел на меня - пустыми глазами, без узнавания. Боялась, что это сломает тебя, как сломало меня.

Глеб подошел, сел рядом на кровать. Взял ее руку тонкую в свою ладонь.

- Он еще жив?

- Не знаю. Та женщина, его жена, она умерла несколько лет назад. Я видела некролог. Про него – ничего не знаю.

- Я найду его.

- Зачем?

- Потому что он мой отец. Пусть даже не помнит этого.

Они сидели молча, глядя на огонек свечи. За окном темнело. Где-то внизу смеялись дети, гуляющие в саду.

- Я не могу на тебя злиться, мама, - сказал наконец Глеб.

Нина заплакала от облегчения.

* * *

Искали долго. Глеб нанял человека, который занимается такими делами. Запросы, архивы, базы данных - все то, чего не существовало в те годы, когда Нина искала сама.

Нашли через три месяца.

Сергей - или Павел, как его называли последние сорок лет - жил в поселке на окраине казахстанского города. Один, в маленьком домике с покосившимся забором. Дочь уехала в Россию, навещала редко. Здоровье подводило - память уходила, путались дни и лица.

Глеб поехал к отцу один. Не хотел брать мать - боялся, что это будет слишком тяжело. Для нее, для него, для всех.

Он нашел отца во дворе, тот сидел на скамейке, подставив лицо осеннему солнцу. Седой, морщинистый, незнакомый.

- Здравствуйте.

Мужчина поднял глаза, и взгляд его был мутный, рассеянный.

- Вы кто?

- Меня зовут Глеб. Я ваш сын.

Тишина. Где-то лаяла собака, шумел ветер в ветках. Мужчина смотрел на него долго, неотрывно. Потом сказал:

- У меня нет сына.

- Есть. Вернее был. Вы просто не помните.

Глеб достал фотографию - старую, черно-белую. Там Нина и Сергей в день свадьбы. Молодые, улыбающиеся, не ведающие, что их ждет.

Мужчина взял снимок дрожащими руками. Смотрел долго. Потом по его щекам потекли слезы.

- Эта женщина. Она мне снится… Каждую ночь снится…. Стоит у окна, свечу зажигает. Я думал - ангел. А она - настоящая?

- Настоящая. И она жива. Она ждала вас всю жизнь.

***

Год спустя.

Дача под городом, которую Глеб взял в аренду на лето, но потом решил: останемся насовсем. Детям полезен свежий воздух, а взрослым - покой.

Нина сидит на веранде, смотрит на сад. Рядом - Маша, уже большая, семилетняя. Рисует что-то в альбоме, высунув язык от усердия.

- Бабушка, смотри! Это наш дом, а это ты, а это дедушка.

Нина смотрит на рисунок. Кривой домик, человечки с палочками вместо рук. И двое у окна - бабушка и дедушка.

- Красиво, солнышко.

Дверь скрипит. На веранду выходит седой мужчина, выходит медленно, опираясь на палку. Он не помнит многого. Не помнит их свадьбы, не помнит командировки, не помнит аварии. Но он узнает Нину. Каждый день, снова и снова смотрит на нее и улыбается.

- Вот ты где.

- Вот я где.

Он садится рядом, берет ее за руку. Они сидят молча, глядя на сад, где Глеб играет в мяч с Машей, а Валентина накрывает на стол.

Карина вышла на веранду с чайником в руках. Она похудела за этот год, но глаза стали спокойнее. С матерью они почти не общаются - та не простила «предательства». Но Карина научилась жить без ее одобрения. Оказалось, это возможно.

- Чай готов. Будете?

- Спасибо, дочка.

***

Вечером, когда все расходятся по комнатам, Нина зажигает свечу. По привычке, как делала это тысячи вечеров до этого.

- Зачем? - спрашивает Маша, которая пришла пожелать бабушке спокойной ночи. - Дедушка же уже здесь.

Нина смотрит на огонек, потом на Сергея, который дремлет в кресле у окна, потом на внучку.

- Чтобы помнить, солнышко. Помнить, что чудеса случаются. Просто иногда им нужно для этого много времени.

Свеча горит. За окном - звездное небо, шум ветра, запах яблок из сада.

От автора: Верьте в чудо. Всегда верьте. ЧИТАТЬ ДРУГОЕ👇