– Какая разница, на ком что записано, мы же семья, – сказал Артем и положил мне руку на плечо, тяжелую, горячую, как и всегда.
Я глядела на пустую комнату с ободранными обоями и верила, конечно, верила. Мне было чуть за двадцать, институт позади. И мамочка ушла той зимой, оставив однушку на окраине и коробку с документами, перетянутую аптечной резинкой.
Артем появился в моей жизни весной, когда земля еще пахла талой водой, а я ходила по квартире в маминых тапочках и не знала, что делать дальше.
Он был старше, но, как говорил, давно ушел от жены. Жил в съемной студии, спал на раскладном диване и ел из одной кастрюли третий день подряд. Мне стало его жалко, потом интересно, а потом уже нельзя было отличить одно от другого.
Когда я забеременела, он обрадовался, схватил меня на руки и закружил прямо в подъезде, под гудящей лампой дневного света.
Мы решили жить вместе гражданским браком, тогда же возник вопрос про квартиру.
Мамину однушку я продала, Артем добавил свои накопления, и мы купили двушку в хорошем районе. С высокими потолками и старым паркетом, который скрипел ласково, как будто радовался новым жильцам.
Квартиру оформили на Артема. Просто так получилось, просто ему было удобнее ездить к нотариусу, а меня тошнило с утра до ночи, и одна мысль о душном казенном кабинете вызывала спазм.
– Потом переоформим на двоих, – убедительно говорил он тогда. – Какая разница, на кого все эти бумажки, мы же семья.
Я кивнула. Даже не подумала спорить. Семья значит семья.
Ремонт я делала, можно сказать, сама, Артем работал, приходил поздно. А я с уже заметным животом выбирала обои в строительном магазине, стоя между стеллажами и прикладывая образцы к телефону, где были сохранены фотографии понравившихся интерьеров. Плитку в ванную нашла со скидкой на распродаже: бело-голубую, с мелким рисунком, похожим на изморозь.
Кухню собирала из модулей разных магазинов, подгоняя размеры, как пазл. Верхние шкафчики вешал сосед дядя Гена за шоколадку и постоянно болтал о рыбалке. Люстру в спальню я выбирала полдня, простую, из молочного стекла, чтобы был мягкий, вечерний свет.
Каждый чек я складывала в конверт. Такая мне досталась привычка от мамы.
Она ведь всю жизнь хранила квитанции, записывала расходы в тетрадку. И считала так и надо. Толстый, набитый тонкими бумажками конверт лежал в ящике комода.
***
К рождению сына квартира была готова. Она еще немного пахла свежей краской и ванилью от нового ароматизатора, который я повесила в коридоре. И детская кроватка, пеленальный столик, мобиль с войлочными зверятами, которых я шила по вечерам, пока Артем смотрел футбол - все это было моим.
Но как-то незаметно стало «нашим», а потом в разговорах Артема с друзьями и вовсе «не моим» – а его
– Мы взяли классную квартиру в хорошем районе, – говорил он, откидываясь на стуле и обнимая бутылку пива. – Сам выбирал.
Друзья кивали. Женька, его старый приятель, присвистнул и сказал:
– Красиво живешь, Темыч!
А Марго, Женькина жена, посмотрела на меня через стол и спросила:
– А ванная – тоже ты обустраивал?
Артем засмеялся и махнул рукой.
– Ну, Верка помогала, конечно. Так, слегка, по мелочи.
Ха. По мелочи.
Я вспомнила, как ездила на склад за этой плиткой, как тащила коробки с образцами на маршрутке, потому что такси казалось расточительством. Как стояла в очереди на выдачу с животом, и женщина рядом спросила:
– Вам не тяжело?
А я ответила:
– Ничего, нормально.
Вспомнила, как на коленях укладывала фартук над мойкой, прикладывая каждую плиточку, проверяя уровнем. Как Артем вечером глянул мельком и сказал:
– Сойдет.
И это было все.
Марго посмотрела на меня еще раз, и в ее взгляде я прочитала что-то вроде сочувствия, но, может, мне показалось.
- То есть по твоему я ничего не делала и квартира - твоя заслуга? - неожиданно для себя и остальных я не выдержала и выпилила этот вопрос прямо в лоб.
Все притихли, Артем тоже, а потом он резко сменил тему. И разумеется ответа я не услышала.
После ухода гостей Артем мыл посуду, долго, тщательно, чего за ним обычно не водилось, и молчал. Потом вытер руки полотенцем, подошел ко мне и сказал:
– Вер, ты зачем при людях-то? Неудобно получилось.
– А мне очень неприятно, когда ты говоришь «сам выбирал»?
Он обнял меня, привычно, тяжело, и сказал в макушку:
– Ладно, ладно. Не злись. Я неправильно выразился. Все мы вместе делали. И квартиру перепишем не тебя, обещаю. Вот после Нового года сразу.
***
Новый год прошел. Потом еще один. Квартира так и осталась на Артеме, а я так и сидела без единой строчки в документах, женщиной-невидимкой в собственном доме.
Рита, единственная подруга, которая осталась с институтских времен, спрашивала меня прямо:
– Вера, ты хоть прописана там?
– Нет пока.
– А в документах ты вообще есть?
– Нет, пока нет, но Артем обещал все сделать.
Рита смотрела на меня так, как мама смотрела, когда я в детстве врала про разбитую вазу, – с усталым терпением. Но молчала, потому что знала, я не услышу ее слов сейчас. Я тогда не слышала никого, кроме Артема.
Кстати, его родители приняли меня хорошо и сразу.
Свекровь Людмила Федоровна привезла тогда на смотрины пирог с яблоками и оценила:
– Хорошая девочка. Серьезная.
Свекор Борис Ильич смотрел на внука после его рождения с таким выражением, будто увидел рассвет после долгой ночи. Они звонили каждое воскресенье, присылали посылки с вареньем, и мне казалось, что вот оно, настоящее, крепкое счастье под названием семья, то, чего не хватало мне так не хватало после маминого ухода.
Вот только развод беспокоил.
Артем говорил, что развелся:
– Давно, еще до тебя, просто штамп не поставил.
И я верила. Мне и в голову не приходило проверить, потому что зачем проверять человека, с которым спишь в одной кровати, растишь его ребенка, строишь кухню из разнокалиберных модулей.
Однажды вечером, когда сын уже заговорил и научился сам есть ложкой, а обои, которые я клеила беременной, уже выгорели на солнце у кухонного окна, Артем пришел с работы и бросил куртку на крючок.
Из кармана выпала белая, с золотой надписью визитка,. Там было женское имя, и телефон, какая-то фирма по продаже недвижимости.
Я подняла и повертела в пальцах, ничего особенного, какая-то контора. Имя было непривычное, зимнее какое-то – Снежана. Я положила визитку на полку и забыла.
Через пару недель на домашний телефон мне позвонили с незнакомого номера, я взяла машинально, думала, из поликлиники, сын как раз был записан к педиатру.
В трубке раздался неизвестный женский голос, как у диспетчера в регистратуре.
– Это квартира Артема Павловича?
– Да.
– А вы кто ему будете?
– Жена, – я удивилась вопросу.
В трубке повисла пауза.
– Забавно, потому что его жена – это я. Снежана. И официально мы до сих пор в браке.
***
Я села на табуретку. Просто села, потеряв равновесие. Сын возился с пластилином за столом, лепил что-то полосатое и приговаривал сам себе. А я сидела и слушала, как Снежана спокойно, почти скучающе объясняла: они женаты, развода не было. Артем уходил и возвращался дважды.
– Я не претендую на вашего мужчину, – сказала она под конец. – Он мне давно не нужен. Но квартира, которую он оформил на себя... по закону я могу на нее претендовать. И буду. Имейте в виду.
И положила трубку, не дожидаясь моего ответа. Сын поднял голову и спросил:
– Мам, а полосатое – это кот или тигр?
– Тигр, – сказала я. – Конечно, тигр.
Вечером я дождалась, пока Артем поест, пока снимет рубашку, развалится на диване, и спросила тихо, как будто между делом:
– Ты ведь развелся?
Он посмотрел на меня, и я увидела это мгновенное движение глаз – влево и вниз, как у человека, который подбирает слова.
– Конечно, развелся, я же с тобой живу.
– А почему твоя жена звонит и говорит, что вы в браке?
Он резко сел. Потер лицо ладонями. И начал говорить, быстро, убедительно, как говорил всегда, когда нужно было меня успокоить. Это просто бумажки, он все объяснит, Снежана злится и мстит, она неадекватная.
Ему некогда было заниматься формальностями, но он обязательно все уладит, на следующей неделе, вот прямо на следующей.
– Это же просто штамп, Вер. Бумажка. Ты знаешь, что я с тобой. Что мы семья. Какая разница, на ком что записано, помнишь? Я уже ни раз тебе это говорил.
Помнила. Я все помнила.
Ночью, когда он заснул, я нашла в шкафу его папку с документами на квартиру. Между бумагами лежала сложенная в 4 раза справка из ЗАГСа. Артем Павлович состоял в браке со Снежаной Игоревной.
Никакого развода не было.
Я лежала и думала. Не о том, что он обманул, это я уже поняла раньше, там, на табуретке, слушая Снежану. Я думала о другом. О том, что мамина квартира, маленькая, с низкими потолками и обоями в мелкий цветочек, с видом на гаражи. Та квартира, в которой мама варила мне кисель из смородины и учила складывать чеки в конверт по сути превратилась в стены, внутри которых я живу на птичьих правах.
Если завтра Артем скажет «уходи», я уйду в никуда, с ребенком на руках и конвертом чеков, которые никому не интересны. И ведь он не злой. В том-то и ужас, что он не злой.
Он просто не замечает этих мелочей. Ему удобно, и он не замечает.
За стеной сын засопел во сне, и я подумала, что если бы мама была жива, она бы сказала: «Верка, ты что наделала»… Спокойно бы сказала, без крика, как она все говорила.
И была бы права.
На следующий день я позвонила Снежане сама. Набрала номер с визитки, и когда та ответила, спокойно так, я кое -что ей сказала. Слова, за которые меня потом многие осудили. продолжение (бесплатное)