Анна проснулась от того, что солнечный лучик прыгал по подушке, перескакивал на лицо и щекотал щеки своим теплом. Она открыла глаза и сперва не поняла, где находится. Огромная комната, как в больнице побеленные стены и потолок и много кроватей стоят в три ряда.
Она вспомнила, как вчера вечером искали с Пашкой Дом Колхозника. Анна вообще не знала этот городок, который проезжала один раз в прошлом году, когда добиралась а Ветлянку. Больше ей ни разу не доводилось тут бывать, особой нужды не было.
Пашка же здесь бывал, хоть не часто, но все же. Отсюда из военкомата уходил служить в армию. Он знал город, но не очень хорошо. Дом Колхозника никогда его не интересовал. Обычно ездил сюда по делам одним днем.
Они спрашивали дорогу у прохожих. Город не такой уж большой, чтоб в нем заблудиться. Довольно скоро добрались до двухэтажного здания с большим балконом на втором этаже. Оказалось, что не так уж и далеко от больницы. Как потом выяснилось, по незнанию они сперва пошли совсем в другую сторону, а потом из-за этого пришлось делать кругаля.
Поселили их быстро. Анну в женскую комнату, Пашку в мужскую. Анна успела заметить, что кровати не все заняты, места еще есть. Дежурная прямо от двери показала пальцем на кровать в углу у окошка.
- Вот твое место. Сразу говори, если не нравится. Потом, когда уйду с места на место не прыгай. Я у себя отмечу, что здесь занято.
Анна и не собиралась никуда прыгать. Хотелось скорее лечь и закрыть глаза. Уж больно длинный и тяжелый день получился сегодня. Сперва сколько дел дома переделала, сколько перестирала, успела к Агафье еще зайти, у нее посидела, а потом попутка, город, больница. Она думала, что как только уляжется, так и заснет. Но странное дело, в глаза будто спички вставили. Сна не было. Уставшие ноги приходили в себя и приятно гудели. Но глаза отказывались спать. Словно наяву она видела перед собой свекровь, ее забинтованную голову, синяки на руках, бледное лицо. В ушах так и звенели ее слова о прощении.
- Только бы эти слова были искренними, а не такими, как всегда, - подумала Анна.
Ей очень хотелось в это верить. И она, атеистка до корней волос, молила Бога, чтоб все, что говорила Клавдия, оказалось правдой. Она лежала долго, уставившись в невидимый в темноте потолок. В комнате кто-то всхрапывал, словно стеснялся этого, кто-то храпел, словно Пашкин трактор работал под окошком, кто-то тихонько сопел. Это сонное царство уставших за день женщин не раздражало Анну. Только вот сна у нее не было.
Не к месту вспомнилось, что корзины с чистым бельем так и остались стоять на крылечке. Прокиснет все белье, придется заново, если не перестирывать, то переполаскивать уж точно. И куриц на ночь никто не закроет в сарае. Не успела наказать. А ночью вдруг собака какая проберется или еще хуже ласка, вот беда-то будет. И снова Анне виделся ледяной взгляд свекрови и слышалось.
- Ничего-то доверить нельзя. Куриц и тех не уберегла. Да что взять-то городская и есть городская.
Анна тряхнула головой, сбросила с себя все мысли, которые напридумывала, ругнула себя и приказала сама себе, что надо спать, а не думы дурацкие думать. И она вдруг послушалась себя, уснула.
Сейчас только проснулась. Спала крепко, без сновидений. Сколько времени Анна не знала. Часы висели в коридоре на стене. Она их заметила, когда шла в эту комнату. Но вставать не стала, боялась перебудить товарок по комнате. По солнышку видно было, что еще рано, можно бы еще и поспать. Только сон напрочь ушел.
Она отвернулась к стенке и закрыла глаза. Так и лежала, пока не открылась дверь и дежурная закричала, совсем не беспокоясь, что перебудит всех, кого надо и кого не надо.
- Эй,, бабы, кто велел в шесть часов разбудить, просыпайтесь.
За спиной Анны послышался скрип кроватей, шорохи просыпающихся людей. Кому-то надо было рано вставать. Кто-то продолжил спать. Все молча. У каждого свои дела.
Анна понимала, что ей вставать рано ни к чему. В больницу раньше восьми часов не пустят. Но в комнату снова заглянула дежурная.
- Кто тут Зыкова? Мужик тебя потерял, ищет.
Анна подскочила, быстренько натянула платье, кофту, прихватила сумку с узелком. Пашка стоял уже в коридоре, с ним рядом дежурная. Он уже по всей видимости успел ей рассказать, из-за чего они оказались в этом месте. Женщина глядела на него так жалостливо, будто тяжелая участь досталась не незнакомой Клавдии, а ее близкой родственнице. Когда они собрались уходить, женщина вслед проговорила, что надо будет, так пусть приходят. Она найдет им место, если все занято будет даже.
На улице было сыро. Августовское солнышко не очень щедрое на тепло, еще не успело прогреть землю. Анна зябко поежилась.
- Паш, ты чего так рано-то собрался. Нас ведь еще не пустят.
- Может пустят. Я все равно всю ночь не спал почти. Все думал. Мать -то вчера очнулась совсем другая.
Анна кивнула головой в знак согласия. Обратно до больницы они дошли совсем быстро. Ворота были открыты нараспашку. Может их и не закрывают на ночь. Но в отделение дверь была закрыта на крючок изнутри.
Молодые затоптались нерешительно у входа, раздумывая, что им делать дальше. Стучаться боялись, чтоб не разозлить никого из больничных. Вдруг еще спят. В это время дверь распахнулась, вышла санитарка, в руках ведро с грязной водой. Она прямо с крыльца выплеснула воду на землю, а потом повернулась к ним.
- Вы к Зыковой что ли? Вот и хорошо. Я ночь около нее сидела, сейчас полы надо примывать, в восемь смена у меня заканчивается, а врач сказал, чтоб не оставлять ее одну, вдруг проснется. Так ему сразу сказать.
Женщина велела подождать в коридоре, вскоре вернулась с двумя халатами. Она проводила их в палату, принесла еще откуда-то стул.
- Вот теперь вы ее караульте, а я пошла свои дела делать. - скомандовала санитарка, как самый главный врач.
Клавдия то ли спала, то ли была в беспамятстве. Она не шевельнулась, когда возле нее разговаривали люди. Анна с Пашкой сидели и молчали. Долго. Постепенно палата начала пробуждаться, женщины вставали, выходили в коридор. Сестра раздала лекарства. Остановилась около Клавдии.
- Она с вечера так и не приходила в себя больше. Может спала. Ей уколов много накололи.
Клавдия уже проснулась. Она слышала слова сестры, слышала, как вздохнул Пашка. Хотела открыть глаза, но веки были словно налиты свинцом и не открывались.
Она попыталась пошевелить ногами, и ничего. Просто ничего. Будто ног не было вовсе. Будто от пояса и до пят пустота. Стало страшно.
- Паша, - прошептала она. - Паша, я не чувствую ног.
Пашка побледнел. Анна сжала её руку.
- Мам, это пройдет, - сказала она.- ты только что очнулась. Всё восстановится. Главное ты жива.
Пашка побежал сообщать, что мать очнулась. Клавдия еще раз сделала усилие и открыла глаза. Она лежала, глядя в белый потолок, и в голове её медленно, как старая кинопленка, прокручивалась дорога, корзина, скользкая глина, удар. И тот светлый сон, где она была счастлива и никого не ненавидела.
- Может, это знак? - подумала она. - Может, Бог меня остановил? Чтобы я не делала того, что задумала?
Она посмотрела на подошедшего Пашку, на Анну, сидящую рядом, с влажными глазами. И вдруг поняла что если она и выживет, если поднимется то жить она будет по-другому. Иначе. Так, как никогда не жила.
- Анна, - позвала Клавдия. - Я тебя больше не трону. Никогда. Слово даю.
Анна присела на край кровати.
- Мам,- сказала она, - мы это всё потом обсудим. После больницы. Дома.
- А буду ли я дома? - в голосе её прозвучало впервые, может быть, за всю жизнь не злоба, не горечь, а страх. Простой, человеческий страх, который бывает у всех, когда они оказываются на краю.
- Будешь - ответила Анна. - Мы тебя выходим. Вместе с Пашей.
Они помолчали. В палату зашёл врач, в очках, с усталым лицом. Посмотрел на Клавдию, на Анну, кивнул.
- Очнулись? Хорошо. - Он взял Клавдию за руку, посчитал пульс. - Как себя чувствуете?
- Ног не чую, - сказала Клавдия. - Совсем. И в голове шум.
- Будем лечить, - обнадежил он, помолчав,- И ноги, и голову. Но потребуется время. Долгое время. Павел, выйдем.
Они отошли в коридор. Врач заговорил тихо, словно боялся, что Клавдия услышит.
- Состояние серьезное. Ноги, голова, сотрясение сильное. Плюс возраст. Будем лечить и наблюдать. Пока не скажу сколько. Вам надо её настраивать. На длительное лечение. Пусть пока здесь лежит. А вы приезжать будете, проведывать.
Пашка вернулся в палату. Клавдия лежала, глядя в окно,
- Что сказал врач? - спросила она.
- Сказал, что поправишься, - ответил Пашка. - Только надо лежать. Долго лежать.
Клавдия помолчала. Потом сказала тихо:
- А я ведь не лежала никогда. Всё бегала, суетилась. Может, это мне наказание. За грехи мои.
Клавдия повернула голову, долго смотрела на Анну..
- Ты, Анна, - сказала она, - ты прости меня. Я ведь тебя хотела извести. Из дома выжить. От Пашки отвадить. А теперь ты меня лечить будешь. И это мне хуже всего, совестно.
Клавдия тихо заплакала, по-старчески, не утираясь. Пашка обнял мать, прижал к груди, забормотал что-то ласковое, бессмысленное как в детстве, когда она утешала его.
А Анна вышла в коридор, прижалась спиной к прохладной стене и закрыла глаза.
- Господи, - прошептала Анна, - дай мне сил не возненавидеть её сейчас. Дай мне сил простить. И помочь. Чтобы потом не жалеть.
Она открыла глаза. В коридор вышел Пашка.
- Аня, - сказал он, - прости меня за всё. За маму прости.
Они обнялись в длинном, пустынном больничном коридоре, где пахло лекарствами и хлоркой, где в палате, лежала женщина, которая хотела разлучить их, но теперь нуждалась в них больше, чем кто-либо.
А в палате, на белой подушке, Клавдия всё смотрела в окно и шевелила губами, беззвучно, будто молилась. О чём? О жизни? О ногах? О том, чтобы успеть сказать главное?
Или просто о том, чтобы этот сон, светлый, чистый, где она плакала от любви, а не от злобы, не кончался никогда.
Лампа в коридоре мигнула, зажглась ровно. Никто не знал, что принесет завтрашний день. Но вера в то, что он будет лучше вчерашнего, теплилась теперь даже там, где казалось, всё давно выгорело дотла.