Пролог
Осень 1952 года
В тот день Марья-почтальонка шла к Агафье с особенным чувством, смесью любопытства и виноватости, знакомой каждому, кто носит чужие письма и газеты, кто бывает в чужих избах и видит то, что недоступно другим. С одной стороны, нести надо, служба. С другой стороны вся деревня знает, к кому она идет, и деревенские бабы провожают ее взглядом. Потом бабы у колодца примутся перемывать косточки, что опять Марья к ведьме поперлась,. Немудрено догадаться, домов то там больше нет.
Когда Марья пойдет обратно, они будут поджидать ее и выпытывать, что там, да как. Как Агафья ее встретила, приветливо или недовольная, что говорила.
Марья вздохнула, перекинула сумку с плеча на плечо и прибавила шагу. Ладно, бог с ними, с бабами. Агафья хоть и страшная для чужих, а с ней, с Марьей, всегда ласково. И козьего молока нальет, и скажет что-нибудь такое, от чего на душе теплее.
Поэтому и чувствовала она себя виноватой, когда приходилось расписывать любопытным, что там на ведьмином дворе она видела, иногда скрывала что-то. А не рассказать нельзя. Тут же приплетут тебя к ведьме, скажут, что с ней заодно.
Домик Агафьи стоял на отшибе, у самого оврага, за которым начинался лес. Место считалось нехорошим. Староверы тут жили когда-то, а после войны и вовсе никто не селился, боялись, говорили, что место там нехорошее. Да к слову сказать, избенка-то незавидная была, никто на нее и не зарился.
Агафья не побоялась. Почти всю войну в городе в госпитале проработала. После войны госпиталь прикрыли. Кто там работал из гражданских в городе работу другую искали. Только Агафья не захотела там оставаться. Так и не привыкла она к городскому шуму, к людям, куда-то вечно бегущим. Мать с отцом померли еще в оккупацию, брат пропал без вести подо Ржевом. Никого у Агафьи не осталось. Возвращаться домой некуда. Домишко немцы сожгли, когда отступали. Как уж она в деревне появилась, никто и не помнил. Поселилась в избушке на отшибе и радехонька была. Люди ее не донимали,, а она отдыхала от шума и суеты города.
Марья толкнула калитку. Козы заблеяли, потянулись мордами через плетень. В палисаднике, несмотря на октябрь, еще цвели какие-то поздние цветы. Агафья всегда умела с землей разговаривать, травы и цветы любили ее.
Сама хозяйка сидела на крыльце перебирала какие-то сухие травы и что-то бубнила себе под нос.
Марья даже приостановилась, залюбовавшись. Агафье было-то всего сорок с небольшим, но деревня привыкла звать ее теткой, а то и бабкой за глаза, конечно. Однако сейчас, в сером осеннем свете, видно было, что она вовсе не старуха. Темные волосы, убранные в тугой узел на затылке, открывали чистый лоб и скулы, которые любой городской барышне в пору. Глаза большие, серые, смотрят спокойно и остро. Одета по-деревенски просто, ватник, юбка длинная, сапоги кирзовые. Но есть в ней что-то, от чего взгляд не отвести. Может, стать. Может, то, как голову держит.
- Чего встала, Марья? Проходи, - сказала Агафья, не поднимая глаз от своих трав. Голос низкий, чуть хрипловатый. - Чай будешь?
Марья поднялась на крыльцо, присела рядом на лавку, протянула газету. «Колхозная правда» называется. Районная, тонкая, четыре полосы.
- И чего ты в ней находишь? Еще и деньги платишь. - спросила Марья с искренним удивлением. - Там же одна писанина про надои да про собрания. Скукота смертная. Лучше бы книжку про любовь купила, да читала. А то в библиотеку бы записалась. Там и газету можно почитать, бесплатно.
Агафья усмехнулась уголком губ.
- Скукота, говоришь? А ты читала?
- Да на что она мне? Я и без газеты знаю, у кого корова отелилась, а у кого мужик запил.
- То и есть, - Агафья сложила газету аккуратно, по сгибу. — Ты знаешь, что у тебя под носом. А я хочу знать, что за тридцать верст. Как там в районе живут. Какие указы вышли. Где трактора новые дали, а где нет. Может, и пригодится.
Марья хмыкнула.
- Тебе-то зачем? Ты ж вроде, - она осеклась, покраснела.
- Вроде ведьмы? - Агафья закончила за нее спокойно. - Так ведьме газета тем более нужна. Надо же знать, про кого завтра сплетни плести.
Марья фыркнула, засмеялась, но тут же оглянулась на калитку, не видит ли кто, что она с Агафьей смеется. Привычка. С ведьмой надо осторожнее, а уж разговаривать без дела так и вовсе не пристало.
— Ох, Агафья Семеновна, ну и языкатая ты. Прям как городская.
— Так я сколько лет городская была, - Агафья поднялась, отряхнула юбку.- В городе в госпитале работала. Там без газет никак. Там, знаешь, какие раненые были? Генералы, инженеры, профессора. С ними говорить надо уметь. Просто так, по-деревенски, не покалякаешь.
Она ушла в сени, вернулась с кружкой горячего чая травяного, душистого. Марья взяла обеими руками, грелась.
- А как же ты здесь появилась. - спросила несмело. - В городе-то, поди, лучше. Да и жизнь там интереснее. Не то что здесь.
Агафья долго молчала, смотрела в овраг, где уже синели сумерки.
- В городе, Марья, от войны никуда не спрячешься. Там все ее напоминает. А здесь... здесь лес, тишина. Козы. Травы. Мне тут легче.
Марья начала рассуждать о том, что тоскливо Агафье здесь жить, на отшибе, почти на краю оврага. Зимой волки , бывает, из леса захаживают, воют так, что в деревне слышно. А здесь-то одной страх да и только.
- Тоскливо, - согласилась Агафья просто. - А кому сейчас легко? Вон у тебя муж без ноги с фронта пришел, детей четверо. У Клавдии сын, а совести нет. У Анны Дмитриевны, у новой учительницы, нет никого, сирота круглая. У каждого свое горе. А я хоть при деле, травы собираю, скотину лечу, кому словом помогу. Не ведьма я, Марья. Я слухач.
- Кто? - не поняла Марья.
— Слухач. На фронте так называли тех, кто звуки слушал, самолеты вражеские определял. А я теперь людские беды слушаю. Они у всех одинаковые, только голоса разные. Если в силах помочь, то помогаю. Люди злые да завистливые за это меня ведьмой прозвали.
Марья допила чай, встала.
- Пойду я. Стемнеет скоро. А вы газету-то почитайте. Может, и правда чего нужное вычитаете.
- Почитаю, - кивнула Агафья. - Ты Клавдии своей не говори, что я газеты читаю. А то еще обзовет ведьмой грамотной. Двойная сила будет.
Марья засмеялась и пошла к калитке. Уже за плетнем оглянулась. Агафья стояла на крыльце с газетой в руках и смотрела в темнеющее небо.
- Красивая баба, - подумала Марья. - И умная. И добрая. И поговорить с ней можно обо всем. Вот ведь знает, что деревенские бабы ее недолюбливают, а то и вовсе ненавидят. Ведьмой прозвали. За что? За то, что не лезет в чужие души, а когда к ней лезут, отрезает жестко, чтоб неповадно было. За то, что травы знает? За то, что одна живет и никому не кланяется?
Вернувшись в деревню, Марья первым делом встретила Клавдию. Та стояла у колодца с пустыми ведрами, хотя воды у нее полная бочка, просто стояла на месте наблюдения. Мимо не пройдешь. Она уже вся истомилась, пока Марью поджидала. А уйти боялась, вдруг та проскочит.
Марья еще не успела подойти к колодцу, как на нее посыпались вопросы.
- Ну что, дома ли ведьма-то. А может на метлу села, да на шабаш улетела. С нее станется. - Клавдия громко рассмеялась над собственной шуткой.
Марья только кивнула головой, никак не среагировав на шабаш и метлу. Что-то говорить себе дороже. Клавдию, самую ярую сплетницу в деревне не исправишь. Такая была, такая и будет.
- И чего она? Опять травы сушит? Заговоры читает? - не унималась сплетница.
- Газету читает, - не выдержала Марья. - “Колхозную правду”. Хочешь, сходи проверь.
Клавдия открыла рот и закрыла. Такого ответа она не ожидала.
- Газету? - переспросила растерянно. - Зачем ведьме газета?
- А затем, - Марья вдруг рассердилась не на шутку, совсем забыла, что с Клавдией надо быть осторожнее в разговорах, а уж тем более не спорить. - что она человек, а не ведьма. Имеет право. Тебе можно, а ей нет? И что ты к ней прицепилась. Она что, дорогу тебе перешла. Живет, никого не задевает. А ты вся на злобу изошла.
Высказала Марья и пошла дальше, оставив Клавдию с разинутым ртом и пустыми ведрами.
А в домике на краю оврага Агафья зажгла керосиновую лампу, разложила газету на столе и углубилась в чтение. Там была заметка о передовой доярке, отчет о заготовке кормов, указ о повышении пенсий инвалидам войны. Ее это касалось, она имела контузию, но бумаги не собирала, не до того было. И маленькая заметка в углу “В район прибыло пополнение молодых специалистов. Среди них ветеринарный фельдшер Верещагин Н.И., участник войны, награжден орденами и медалями”.
Агафья задержалась взглядом на этой заметке. Ветеринар. Участник войны. Награды.
Она отложила газету, задумалась.
- Ну вот, - сказала она себе, - теперь в деревне будет новый человек. Клавдия уже, поди, язык наточила. Интересно, какой он? И зачем сюда поехал, в глушь, если награды есть?
Она погасила лампу и долго сидела в темноте, глядя на остывающую печку. Война кончилась семь лет назад, а люди всё не могли от нее отвыкнуть. И она сама не могла. И газеты читала, чтобы быть ближе к миру, который остался где-то там, за оврагом, за лесом, за линией фронта. Войны больше нет, но она всё еще проходит через каждую душу.