Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 145
Тяжёлые машины, сотрясая утрамбованную землю и поднимая густые клубы пыли, рванули практически вплотную к дверям хирургического модуля. Тяжело лязгнули, откидываясь, бронированные двери. Внутри, в тесных, пропахших порохом и кровью десантных отсеках, находились раненые. Ими оказались те самые бойцы с базы, которые буквально недавно отправились в город помогать местным.
Их начали выгружать быстро, без лишних слов, сразу укладывая на подставленные каталки. Двое, те, что были в сознании и ещё держались на ногах, просто обессиленно присели на горячий бетон у колёс, привалившись спинами к раскалённой от солнца броне.
Доктор Креспо мгновенно выделил взглядом двух самых тяжёлых: у первого – рваное, глубокое ранение в бедро и уходящее по косой вверх, в район почки; у второго – обильно кровоточащая рана в зоне паха.
– Быстрее, этих на стол! Живей, живей, не ждать! – скомандовал он, помогая толкать каталку. – Остальных – сразу на склад, в зону приёма. Там, судя по всему, осколочные ранения конечностей, молодые наши врачи должны справиться.
Времени не было даже на то, чтобы аккуратно раздеть «трёхсотых», – просто в темпе срезали медицинскими ножницами всё, что мешало доступу к ранам. Парни всё ещё жили боем, их сознание оставалось там, в грохоте и дыму. Боец с раной в бедро, превозмогая боль, сквозь зубы быстро рассказывал:
– Мы на блокпостах их хорошо положили, просто штабелями, десятки духов. Прут, как зомби, видать, под веществами, глаза бешеные, вообще не ничего боятся... – потом замолчал на секунду, переводя дыхание, и добавил глухо, с горечью: – Много их, док, очень много. Не удержим город, сил не хватит.
Рафаэль, продолжая осматривать края раны, на секунду поднял глаза и поглядел на Хадиджу. Она стояла у стены, скрестив руки на груди и с силой вцепившись в свои предплечья, до побелевших костяшек, будто пытаясь закрыться от этих страшных слов. В городе оставались её дети. Ей самой туда было уже нельзя – приговор. Да и остальным девушкам-помощницам туда путь был заказан навсегда. Они работали у русских, и этим всё было сказано. Если окажутся в руках у террористов – будут казнены вместе с семьями.
У второго бойца ранение оказалось касательным, буквально в миллиметре от бедренной артерии. Чудовищно повезло: если бы оказался повреждён сосуд, не довезли бы до базы, истёк бы кровью за минуты. А так – просто аккуратно промыли, обработали антисептиком, зашили и туго забинтовали. После укола обезболивающего он даже сам, хоть и морщась, встал со стола, отмахнувшись от помощи.
Стрельба за периметром не только не прекращалась, а, казалось, нарастала с каждой минутой, становясь всё ближе и ожесточённее. Спустя примерно час в хирургический модуль стремительно вошёл Ковалёв.
– Медики, как у вас обстановка, справляетесь? – с порога, запыхавшись, спросил он.
Доктор Креспо, не отрываясь от работы, ответил через плечо:
– Пока ничего критического, Митрофан Петрович сейчас заканчиваем с этими двумя.
– Что там снаружи творится? Есть информация? – поинтересовался Харитонов.
– Всё плохо, испанец, всё просто отвратительно, – выдохнул Ковалёв, и в его голосе послышалась тяжёлая, свинцовая усталость. – «Аль-Каида»* по всей Мали поднялась одновременно. Её отряды атакуют местные войска на множестве направлений, жгут административные учреждения, расстреливают представителей власти. Со всех сторон вторглись, отработали по сигналу, как спущенные с цепи псы. Столицу отбили, Тимбукту вроде тоже удержали, но здесь пока ничего не ясно. У М’Гона катастрофически мало людей, он держится на чистом упрямстве. Ветер только что сообщил по рации, что наши на блокпостах положили уже больше сотни наступающих, может, больше. Но наших-то сколько? Горстка, а там эти прут сотнями, волна за волной.
Доктор Креспо явственно, почти физически почувствовал, как по спине, между лопаток, пополз липкий, противный холод. Ковалёв тяжело продолжил, и каждое его слово падало, как камень:
– Из столицы по закрытому каналу сообщили – теперь точно, боевикам активно помогают французские инструкторы. Наш вертолёт Ми-8 из группы огневой поддержки сбили на подлёте. Все, кто находился на борту, стали «грузом 200». Вот такие дела.
В модуле повисла такая звенящая тишина, что даже раненые перестали стонать, замерев на каталках. Сколько было страшного, горького и необратимого в этих коротких словах. Потом Ковалёв угрюмо добавил, ни к кому конкретно не обращаясь:
– Всё один в один, как в Сирии тогда было. Террористы, когда навалились на страну, тоже объявляли: нам бы только чужих выгнать, и будем строить справедливое государство. Мы, типа, хорошие, белые и пушистые, зла своему народу не желаем, никого не тронем. Простые люди уши и развесили. А потом, когда эти бешеные всю страну захватили, устроили тотальное уничтожение всех, кто работал на государство или был связан с нашими.
Хадиджа, услышав это, взвыла в голос, закрывая лицо ладонями, раскачиваясь из стороны в сторону. Харитонов резко повернулся к Ковалёву:
– Командир, девчонок наших, местных, нельзя здесь оставлять. Тех, кто у нас работал, – их же первыми…
– Согласен, – глухо ответил Митрофан Петрович.
– Что вообще в самом городе творится? – быстро спросил Креспо.
– Паника полная, люди кто прячется по подвалам, кто бежит без оглядки за город, в пустыню, куда глаза глядят.
– Может, есть возможность туда по-быстрому сгонять, детей Хадиджи забрать? Время ещё есть? – поинтересовался Николай.
– Пока можем. М’Гона с позиций не отходит, наши тоже держат коридор, пока есть возможность, – ответил Ковалёв. – По крайней мере, ещё часа три продержатся, а там дальше… посмотрим. Так, я сейчас распоряжусь…
– Митрофан Петрович, можно я с ней поеду? – вызвался Креспо.
Ковалёв измерил его испытующим взглядом.
– Уверен?
– Так точно. Здесь и без меня справятся.
– Добро. Дам двух бойцов и броню. Бери Хадиджу, пусть дорогу показывает. Езжайте немедленно. Свяжись по пути с Ветром, если у него есть раненые, которых можно эвакуировать, – забирай всех.
– Есть! Хадиджа, пошли скорее, покажешь, где твоих искать, время не ждёт.
Креспо почти силой увлёк за собой обезумевшую от страха женщину; через минуту взревел мощный дизель, и тяжёлая машина, взметая гравий, сорвалась с места и ушла в сторону пылающего горизонта.
Броневик, прежде чем покинуть территорию базы, принял на борт ещё двух бойцов из состава охранения – Краба, коренастого пулемётчика с привычно прищуренными от яркого солнца глазами и намертво въевшейся в поры лица пылью, плотного Бурята с закрытым арафаткой лицом, и водителя с позывным Грек, который ориентировался в городе и его окрестностях без всякой карты, просто по памяти, заученной за годы службы.
Расселись быстро, по боевому расписанию: Краб и Бурят, вооружённые в готовности, расположились снаружи, свесив ноги в открытые десантные люки и вцепившись свободными руками в раскалённые поручни, чтобы не слететь на ухабах. Рафаэль и Хадиджа разместились внутри, в тесном десантном отсеке, где каждый квадратный сантиметр был занят снаряжением.
Пока тяжёлая машина, набирая обороты и поднимая кормой фонтаны песка, вылетала за ворота базы и брала курс в сторону города, доктор Креспо не терял времени зря. Он снял с креплений запасной облегчённый шлем и такой же компактный бронежилет, повернулся к обезумевшей от страха за детей женщине и молча, но настойчиво, почти силой, стал натягивать на неё защитную экипировку.
Хадиджа не сопротивлялась, только мелко-мелко дрожала, как в лихорадке, и что-то беззвучно шептала на своём языке, пока он застёгивал на ней тугие липучки бронежилета и аккуратно, стараясь не защемить волосы, подгонял ремешок каски под её подбородок. Убедившись, что защита сидит надёжно и нигде не давит, он так же быстро облачился сам: проверил на себе пластины броника, затянул все ремни, чтобы не болталось, щёлкнул застёжками, нахлобучил шлем.
Машина тем временем, не снижая скорости, уже приближалась к первым, самым крайним постройкам на окраинах города. Грек, прижимая к уху переговорное устройство, связался по рации с Ветром, который всё ещё держал со своими людьми тающие блокпосты на подступах к городу. Сквозь треск помех, свист горячего ветра и рёв дизеля удалось выяснить главное и самое важное на тот момент: в какие именно кварталы и районы города сейчас категорически лучше не соваться, где были замечены плотные скопления боевиков, какие перекрёстки простреливаются снайперами, а какие улицы уже забаррикадированы горящими остовами автомобилей.
После этого Хадиджа буквально втиснулась в узкий проём между десантным отсеком и кабиной водителя, и принялась торопливо, иногда сбиваясь с французского на местный тамашек, объяснять Греку, как именно нужно двигаться, каким сложным, запутанным, только ей одной известным маршрутом можно проскочить, чтобы максимально быстро и относительно безопасно добраться до её квартала.
Грек только молча кивал, до хруста сжимая руль и запоминая ориентиры, которые она перечисляла: старая мечеть с наполовину обвалившимся минаретом, резкий поворот налево у брошенной французской автозаправки с выбитыми стёклами, узкий, словно каменный коридор, проулок, петляющий мимо разграбленного и сожжённого рынка.
Город, в который они въехали, сбросив скорость и теперь осторожно пробираясь по его мёртвым артериям, словно вымер. Ещё пару дней назад шумный, полный суетливой жизни, криков уличных торговцев, рёва мотороллеров и детского смеха, город сейчас представлял собой жуткую, сюрреалистическую декорацию к страшному сну. Вдоль пыльной, изрытой колеями главной дороги тянулись бесконечные, выцветшие добела под беспощадным солнцем глинобитные постройки с плоскими, утрамбованными крышами, на которых кое-где ещё сиротливо трепыхались куски выцветшего тряпья.
Многие из этих строений были сложены десятилетия, а то и век назад из саманного кирпича местной выделки, и сейчас они выглядели так, будто их вылепила из песка и пыли сама пустыня. Стены кое-где уже оплыли от редких, но яростных сезонных ливней, превратившись у основания в бесформенные груды глины, а кое-где зияли свежими, ещё не успевшими потемнеть от времени пулевыми сколами и рваными отметинами от осколков миномётных снарядов.
Оконные проёмы, кое-как забранные самодельными, насквозь проржавевшими решётками, смотрели на пустую улицу тёмными, мёртвыми глазницами – ни единого проблеска жизни внутри, ни огонька, ни отблеска керосиновой лампы. Вдоль обочин, насколько хватало глаз, высились стихийные, разросшиеся за годы кучи мусора, перемешанного с крупным оранжевым песком: обрывки полиэтиленовых пакетов, разодранные в клочья ветром, рваные автомобильные покрышки с торчащей проволокой, остовы разобранных до последнего винтика мотоциклов, перевёрнутые тележки и просто бытовые отходы, на которые уже давно никто не обращал внимания.
Повсюду, на всём без исключения, лежал толстый, многолетний слой вездесущей рыжей пыли, намертво въевшейся в стены, в редкие чахлые деревья, в саму ткань раскалённого воздуха. Горячий, обжигающий лёгкие ветер нёсся по опустевшим, безлюдным улицам, вздымая мелкие песчаные смерчи и швыряя прямо в лицо колючую, секущую кожу крошку. Не было слышно ни собак, ни мычания привязанной скотины, ни привычного уличного гама и музыки из приёмников – только завывание этого сухого, безжалостного, раскалённого ветра и далёкое, доносящееся с окраин пульсирующее эхо автоматных очередей и глухих разрывов.
Броневик, тяжело подпрыгивая на глубоких ухабах и рытвинах, осторожно углублялся в лабиринт узких, извилистых улочек старого города, где стены домов почти смыкались над головой, оставляя лишь тонкую полоску выцветшего неба. Хадиджа, вцепившись побелевшими от напряжения пальцами в край сиденья и, кажется, перестав дышать, вдруг резко дёрнулась всем телом вперёд, вглядываясь сквозь узкую смотровую щель в одно из совершенно одинаковых на первый взгляд строений, и пронзительно выкрикнула водителю:
– Вот здесь, здесь тормози, прошу тебя! Это мой дом, вот этот, с железной дверью, зелёной!
Машина резко, взвизгнув тормозными колодками и подняв клубы рыжей пыли, замерла как вкопанная у невысокой глинобитной постройки, которая внешне ничем не отличалась от десятка соседних, кроме одной детали: старой, потрёпанной, выкрашенной когда-то в яркий зелёный цвет металлической двери с грубо намалёванным поперёк арабской вязью оберегом.
Хадиджа, забыв обо всём на свете, рванулась наружу из бронированного чрева, едва не вывалившись на землю. Краб и Бурят мгновенно, без лишних слов спрыгнули следом за ней, занимая позиции по обе стороны от двери, изготовив автоматы и прикрывая её. Грек, оставив место водителя, развернул башенный пулемёт, контролируя оба конца пустой улицы.
Переводчица бросилась внутрь дома. Бойцы прикрытия замерли, буквально вжавшись плечами в стены и напряжённо вслушиваясь в окружающую обстановку. Не прошло и десяти минут, как железная дверь снова с гулким лязгом распахнулась, и Хадиджа выскочила наружу, ведя за собой двух перепуганных, заплаканных мальчишек. Младшему, совсем ещё крохе, на вид было не больше трёх-четырёх лет, он хныкал, упирался и пытался вырываться, поэтому Краб, недолго думая, просто подхватил его на руки, прижал к себе и понёс к машине. Старший мальчик, худенький и большеглазый, лет семи, бежал рядом с матерью, судорожно вцепившись в её ладонь и широко раскрытыми, полными ужаса глазами глядя на страшную, ощетинившуюся оружием боевую машину, ревущую посреди улицы.
Все вместе они быстро, спотыкаясь и подгоняя друг друга, юркнули внутрь. Бойцы запрыгнули на броню. Грек, к этому времени сев на место водителя, не дожидаясь никакой команды, дал полный газ, и тяжёлая машина, оглушительно взревев дизелем, развернулась практически на одном месте, поднимая рыжее облако пыли до самых крыш, и рванула прочь из мёртвого, приговорённого города, обратно к базе. За их спинами остались только пыль, завывание ветра и приближающийся гул наступления.
* Запрещенная в России террористическая организация.