Дарья Десса. Повесть "Пионерская зорька"
Глава 2
Но приходится возвращаться буквально с порога, когда ладонь уже легла на холодную ручку двери. Сменку забыл! Вот ведь растяпа. И всё наша завуч по воспитательной работе виновата, чтоб ей ни дна ни покрышки. «Берегите труд уборщиц!» – это её любимое присловье, её коронный пунктик, который она готова повторять до бесконечности, как заезженная пластинка.
Порой возникает внутри такое острое, мальчишеское желание сказать ей прямо в лицо: «Если вы, Тамара Борисовна, так яростно ратуете за их нелёгкий труд и мокрые полы, взяли бы сами поломойку в руки, ну и…» Но вслух ей этого, конечно, никогда не скажешь. Себе дороже. Язык вмиг присохнет к нёбу.
Она тётка грозная, властная, вся школа перед ней ходит по струнке. Уважаемая невероятно – такое заслужить надо. Войну ведь прошла, от звонка и до звонка, и это не просто слова из учебника истории. Нам рассказывали не раз и не два, что она, тогда ещё совсем молодая девушка, пошла добровольцем на фронт в страшном июле 1941-го, буквально сразу после первого курса педагогического института. Даже не раздумывала, говорят. Просто взяла и записалась, оставив все свои мирные мечты за порогом военкомата.
После трёхмесячных ускоренных, скомканных до предела курсов медсестёр, где учили самому главному – не бояться крови и успевать перевязывать под огнём, – её перебросили сразу под Вязьму. И надо же было такому трагическому стечению обстоятельств случиться, что оказалась она на Западном фронте аккурат в составе 29-й армии, попавшей в самое пекло. Бои там шли не просто страшные, а кромешные, кровавые, перемалывающие людей без счёта, и о том, как именно всё происходило в том котле, от Тамары Борисовны услышать было невозможно. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.
На школьных встречах с ветеранами Великой Отечественной она становилась чернее тучи своим и без того сухим, словно высеченным из тёмного дерева, лицом, сжимала губы так плотно, что они превращались в одну тонкую ниточку, и только слушала, глядя куда-то поверх голов, но сама не рассказывала ровным счётом ничего. Ни полслова. Глаза у неё в такие минуты становились будто стеклянные, подёрнутые какой-то матовой плёнкой, словно душа её в этот момент покидала школьный актовый зал и уносилась в прошлое.
Мы только по обрывочным слухам, по крупицам, собранным от других фронтовиков, знаем, что в том страшном окружении возле Вязьмы было бесчисленно много убитых и искалеченных, что стояли лютый холод и голод, от которого сводило внутренности, а выбрались оттуда живыми лишь немногие. Счастливчики, которых судьба хранила для чего-то большего.
Наша завуч осталась в партизанском отряде, ушла в леса, чтобы мстить врагу и выживать назло всему. Этот отряд, поредевший, но не сломленный, влился в ряды наступающей Красной Армии только в середине марта 1943 года. А потом было долгое, трудное, пропахшее пороховой гарью наступление, и она прошла дорогами войны до самого Кёнигсберга, где и встретила долгожданную, выстраданную Победу.
Мы лишь однажды, на 9 мая столкнувшись с ней нос к носу на площади Ленина, во время праздничного парада, увидели воочию, что наша Тамара Борисовна Жаркова – человек воистину героический, живая легенда, а не просто строгая дама с журналом. Боже, сколько же наград! Орден Боевого Красного Знамени, медали «За отвагу» и «За оборону Москвы»… все не просто перечислить, так и тянет вытянуться по стойке смирно.
Ну вот откуда, спрашивается, у такой замечательной, закалённой женщины, видевшей настоящий ад, и такая маниакальная, доходящая до абсурда любовь ко второй обуви, а?! Май на дворе, между прочим, всё давно высохло! Ни капли с неба уже неделю не упало, пыль столбом! Я горько вздохнул, признавая своё поражение в этой незримой битве, и поторопился за сменкой, упакованной в холщовый мешочек, который сшила мне мама из моих же старых штанов, – экономная, рачительная хозяйка.
После этого наконец закрыл дверь, дважды проверив замок, ключ привычно, отработанным за годы движением, повесил на шею – там он на верёвочке, надёжно, не потеряется даже на физкультуре, – и птицей помчался в школу, перепрыгивая через две ступеньки.
Ах, как же потрясающе, как же упоительно хорошо дышится в мае! Воздух такой, что его хочется не вдыхать, а пить большими глотками, словно прохладный берёзовый сок. Вот-вот на деревьях начнут распускаться первые клейкие, ещё сморщенные листочки, а пока ещё природа только-только готовится очнуться от долгой зимней спячки, потягиваясь и пробуя силы.
Я быстрым, пружинистым шагом шёл по улице, попутно наблюдая привычные, родные картины просыпающегося города. Вот покатили один за другим, смешно тарахтя и подпрыгивая на ухабах, три мотороллера «Муравей», гремя пустыми железными бидонами. У нас неподалёку молочная кухня, вот они и развозят молоко, свежайший творог, густую сметану и прочую полезную снедь по магазинам, распугивая редких голубей.
До моего носа ветерком донёсся сдобный, густой аромат свежеиспечённых кирпичиков хлеба и батонов с хрустящей корочкой, а ещё – я точно знаю, они там, в хлебном отделе, непременно есть! – запах моих обожаемых, самый сдобных на свете булочек по три копейки. Возьмёшь такую, ещё тёплую, разрежешь аккуратно вдоль, положишь внутрь толстенный пласт холодного сливочного масла (а если совсем повезёт и мама расщедрится, так и шоколадного), сомкнёшь половинки и ждёшь, пока масло начнёт таять и пропитывать мякиш…
Я судорожно сглотнул на бегу набежавшую слюну, волевым усилием переведя внимание на другой объект: вдалеке, звякнув на стыке рельс, прогремел красный трамвай. «Единичка». Маршрут что надо, прямиком отсюда до дома моей бабушки. Эх, поскорее бы выходные. Наверняка поедем к ней всей семьёй. Мы на прошлой неделе начали смотреть новый телесериал – «Хождение по мукам». Ужасно интересно, просто оторваться невозможно! И актёры подобраны замечательные, и сюжет закручен лихо, будоражит воображение.
Ладно, от лирических и гастрономических мыслей о приятном пора решительно переходить к не слишком приятному. Литра первым уроком. И Тёркин. Училка наша – зверь. Я напрягаю извилины и принимаюсь судорожно вспоминать в уме заданный отрывок.
«Переправа, переправа!
Берег левый, берег правый,
Снег шершавый, кромка льда…»
Пока иду и бормочу себе под нос, мимо проплывает величественный, отлитый из тёмной бронзы Ленин. В левой руке зажата кепка, правая вытянута вперёд в характерном, узнаваемом жесте. Когда оказываюсь напротив, поднимаю голову, и на мгновение кажется, что Ильич указывает дорогу не светлому будущему, а лично мне, в мою школу. Слева и справа два красных гранитных камня, и там написано золотыми буквами: этот памятник воздвигнут в честь 50-летия Великой Октябрьской социалистической революции бойцами студенческого отряда… Да, красиво получилось, монументально. Особенно сквер, широко раскинувшийся амфитеатром прямо за спиной вождя мирового пролетариата. Я люблю там гулять иногда по вечерам, но сейчас уж точно некогда, времени в обрез.
«Кому память, кому слава,
Кому тёмная вода, –
Ни приметы, ни следа»
Вот и самый большой перекрёсток на моём пути. Отсюда до школы уже рукой подать, минутное дело. Слева виднеется облупившееся здание педагогического училища, а моя 33-я расположилась аккурат напротив него, только боком, а центральный, парадный вход выходит на улицу, которая тянется дальше, перпендикулярно. Коммунистическая, 78. Спешу дальше что есть мочи, и вот я уже на засыпанной гравием территории школы. Деревья тут ещё низенькие, тонкие, словно подростки, – это мы сажали их прошлой осенью во время субботника. Ох, пришлось же тогда повозиться, попотеть! Здание-то новое, ему всего несколько лет, и на этом месте раньше стояли какие-то старые развалины, поросшие бурьяном. Когда начали копать лунки под саженцы, лопаты постоянно с тошнотворным скрежетом утыкались в обломки кирпичей.
Бегу дальше, боясь услышать предательскую трель звонка, что будет означать, что я, пусть немного, но всё-таки опоздал. Влетаю на высокое крыльцо, сердце колотится. Первая дверь, вторая…
– Парфёнов! – внезапно меня останавливает властный, как удар хлыста, женский голос. Тамара Борисовна! Легка на помине. Вечно торчит на своём любимом боевом посту, караулит по утрам, словно часовой у знамени.
– Здравствуйте, – вежливо обращаюсь к ней, стараясь дышать ровнее. Она рядом, вид суровый, брови нахмурены, руки накрепко скрещены на тощей, почти мальчишеской груди.
– Вторую обувь, – говорит мне, глядя не мигая своими льдистыми, пронзительными глазами.
– Вот! – показываю ей мешочек, словно козырную карту.
– Покажи, – не унимается завуч. До чего же дотошная, а!
Я раскрываю, показываю свои потрёпанные, но чистые кеды.
– Переобувайся, – требует она тоном, не допускающим возражений.
Быстро исполняю, что велено, балансируя на одной ноге, словно цапля. С ней спорить бесполезно. В этот самый момент заливается школьный звонок на урок, и я срываюсь с места, несусь на третий этаж, прыгая через ступеньки. На лестнице меня нагоняет Васька Ковалёв, такой же взмыленный.
– Что, придиралась Партизанка? – это мы так за глаза Тамару Борисовну зовём, и она наверняка в курсе, поскольку от её пытливого взгляда и острого, как у летучей мыши, слуха, кажется, ни одно дело в школе не случается.
– Да так, – отмахиваюсь я. – Сменку заставила переодеть. А тебя?
– Та же история, – отвечает Васька, поправляя очки.
Летим на третий этаж, вот и заветная дверь кабинета литературы. Врываемся внутрь, и, на наше счастье, урок ещё не начался. Быстро занимаем свои законные места. Стоит мне только плюхнуться за парту и перевести дух, как в дверном проёме, словно немая угроза, вырастает фигура Ольги Борисовны. Наша учительница русского и литературы. Гроза двоечников и вообще… очень, очень суровая тётка. Я отлично помню, как в третьем классе один пацан разбушевался, кажется, пульнул жеваной бумагой, так она взяла его одной рукой за шиворот, другой за ремень и буквально вышвырнула из класса в коридор, словно котёнка. Весь класс молча наблюдал за этим полётом и позорным падением. Оно сопроводилось неприятным приземлением носом об доски и стонами. Зато мальчишка тот на её уроках стал тише воды, ниже травы.
Вон, кстати, сидит на задней парте, наш вечный двоечник Валерка Шаталов. Тянут его из класса в класс лишь потому, что из многодетной семьи, у него, кроме самого, ещё пять братьев и сестёр, мать – вечно уставшая дворничиха, отец – сварщик на заводе. Пацан он, наверное, неплохой, только задиристый бывает. Ну а учиться не хочет принципиально, поскольку давно для себя всё решил: «тож сварщиком буду, как батя». Чего тогда в десятый класс пошёл? В институт ему явно не светит.
– Здравствуйте, – говорит солидно и серьёзно Ольга Борисовна, прерывая мои размышления.
Весь класс встаёт, как один человек, и хором отвечает:
– Здравствуйте, Ольга Борисовна!
– Садитесь. Тема нашего сегодняшнего урока – творчество Александра Твардовского. Продолжаем знакомиться с его наследием. На прошлом занятии я задавала наизусть отрывок из поэмы «Василий Тёркин». К доске пойдёт…
Она берёт классный журнал и медленно, с каким-то садистским наслаждением раскрывает его. В классе повисает тяжёлая, звенящая тишина, которую, кажется, можно потрогать руками. Никто не хочет рассказывать стих, и чем дольше палец учительницы ползёт по списку фамилий, тем напряжённее становится наше общее ожидание. Воздух словно густым становится, хоть ножовкой его режь.
– Константин Парфёнов.
По классу пробегает всеобщий выдох невероятного облегчения. Васька хлопает меня по плечу.
– Ни пуха тебе…
– Пошёл к чёрту, – бросаю я и выхожу из-за парты.
Оказавшись у доски, чувствую себя, словно лётчик, который готовится пройти строжайшую медкомиссию перед тем, как его отберут в отряд космонавтов. Или, наоборот, безжалостно забракуют. Не передать словами, как я боюсь Ольгу Борисовну! Особенно когда она смотрит так выжидающе своими глазами, густо обведёнными снизу и сверху чёрной тушью. Из-за этого её большие, круглые, чуть навыкате очи кажутся просто огромными, а взгляд словно пронзает насквозь, как медицинский рентген-аппарат, высвечивая всё невыученное.
– Парфёнов, мы слушаем, – говорит она, и я, набрав полную грудь воздуха, вдруг выпаливаю трелью:
– Над седой равниной моря ветер тучи собирает. Между тучами и морем гордо реет Буревестник, черной молнии подобный. То крылом волны касаясь, то стрелой взмывая к тучам, он кричит, и – тучи слышат радость в смелом крике птицы…
Я не понимаю, отчего одноклассники начинают улыбаться. Потом некоторые хихикают, прикрывая рот ладошкой, – это девчонки, а пацаны вообще ржут в голос, утирая слёзы. Вон, Шаталов даже положил голову на парту и стонет, чтобы не хохотать в полный звук. Но я упорно продолжаю, чувствуя, как горят кончики ушей:
– В этом крике – жажда бури! Силу гнева, пламя страсти и уверенность в победе слышат тучи в этом крике.
Краем глаза замечаю, что Ольга Борисовна… вроде как улыбается? Что её могло так развеселить, интересно? Попутно смотрю на себя. Может, ширинку забыл застегнуть? Нет, точно помню, – на все пуговицы. Пиджак тоже на месте, значок комсомольский ровно приколот. Брюки, ботинки. Может, птица мне на голову нагадила, пока шёл? Провожу рукой по волосам. Ничего.
– Чайки стонут перед бурей, – стонут, мечутся над морем и на дно его готовы спрятать ужас свой пред бурей. И гагары тоже стонут, – им, гагарам, недоступно наслажденье битвой жизни: гром ударов их пугает.
После этих слов мой 10 «А» загромыхал хохотом так, что я остановился, непонимающе глядя на ребят. Но больше всего поразила Ольга Борисовна. Она хихикала, закрыв лицо руками, плечи её вздрагивали. Никогда не видел, как она смеётся!