К полудню в людской уже знали больше, чем было написано в завещании.
Знали, что старая графиня в последние годы звала Матвея по ночам. Знали, что ключница носила ему приказы не только о печах. Знали, что оранжерея запиралась не от мороза, а от глаз. Знали даже то, чего ни один человек не видел: будто бы графиня, старая и сухая, сидела среди апельсиновых кадок, а садовник стоял перед ней без шапки и слушал не как слуга.
Слух в доме не ходил. Он работал.
Он чистил Павлу дорогу лучше дворника. Если Матвей был не наследником старой вины, а любимцем старой прихоти, то оранжерею можно было отобрать без стыда. Если Фекла помогала не тайне, а неприличию, то ее неповиновение становилось не совестью, а сговором.
Фекла вошла в людскую за кипятком для комнаты покойной и сразу услышала, как разговор упал в миску с капустой.
Горничная Анисья отвернулась к печи. Егорка стал слишком старательно резать хлеб. Мальчишка-лакей спрятал улыбку в рукав. Только старая Дуня Шелыга, которая уже не боялась терять место, потому что место давно держало ее из жалости, а не пользы, продолжала крошить сухую корку в деревянную чашку.
- Чего замолчали? - спросила Фекла.
Никто не ответил.
- Раз язык работал, пусть работает при мне.
Анисья прошептала:
- Мы ничего, Фекла Гавриловна.
- Ничего само не шепчется.
Дуня подняла глаза. Они у нее были мутные, но иногда из этой мутности выглядывало такое ясное, что молодые отступали.
- Говорят, садовник барыне слишком дорог был.
Фекла поставила кувшин на стол.
- Кто говорит?
- У кого язык есть, тот и говорит.
- У кого язык есть, у того и ответ будет.
Егорка покраснел. Анисья стала креститься мелко и быстро, будто слух уже был грехом, а слушать Феклу - наказанием.
Дуня не испугалась.
- Ты бы лучше не на них глядела, а на того, кто им слова кладет. Слуга сам до такого не додумается. Ему бы хлеба побольше да сапоги посуше.
Фекла знала это. Слова Бармина уже разошлись по дому, как мыши из амбара.
- Ешь, - сказала она Дуне.
- Ем. Зубов мало, так я долго.
Фекла взяла кипяток и вышла, но у двери остановилась. В углу стояло ведро с апельсиновыми листьями: Матвей обрезал подмерзшие ветви, а мальчишка принес в людскую на растопку. Листья были жесткие, темно-зеленые, с горьким запахом. Один лист лежал на полу, и кто-то наступил на него грязным каблуком.
Фекла подняла лист и положила на стол.
- Не топите этим.
- А чем? - пробормотал Егорка.
- Щепой.
- Бармин велел все сухое в расход.
- Я велела не топить.
Сказала и сама услышала: ее приказы теперь стали спорными. До вчерашнего дня дом принимал их как погоду. Сегодня каждый мог спросить: а кто ты такая после смерти графини?
За печью кто-то шепнул:
- А если барыня и впрямь...
Фекла не повернула головы.
- Договаривай.
Шепот исчез. Но слово уже успело лечь на лавки, на миски, на чужие лица. В нем не было даже любопытства, только облегчение: если старая графиня согрешила, значит, дворне не надо думать о бумагах, воле и страхе Павла. Грязь всегда проще правды. Ее можно передавать из рук в руки и звать это смехом.
Анисья вдруг сказала, не поднимая глаз:
- Я ночью видела, как он из оранжереи выходил.
- Кто?
- Матвей.
- Он из нее каждую ночь выходит, когда печи смотрит.
- Да я не про то.
Фекла поставила ладони на стол. Не громко. Но миски звякнули.
- Если не про то, так скажи, про что. Чтобы потом самой услышать.
Анисья покраснела до ушей.
- Бармин сказал, что барыня его берегла не за деревья.
- Бармин много чего бережет не за совесть, - сказала Дуня.
Егорка кашлянул, пряча смешок, но тут же испугался собственного звука. Фекла увидела: слух еще можно было остановить у печи, если бы за ним не стоял управляющий. Но за ним стоял Бармин, а за Барминым - Павлова готовность поверить во все, что делало последнюю волю матери больной и смешной.
Она взяла апельсиновый лист и разломила его пополам. Горький запах стал сильнее.
- Запомните, - сказала она. - Кто будет повторять про постель, тот пусть сперва скажет, кто сторожил печи в мороз. Врать надо с полным счетом, а не с половиной.
Она вышла в коридор и столкнулась с Натальей Павловной.
Та была в сером платье, без украшений, с шалью на плечах. В руках держала маленький кошелек. Лицо ее казалось собранным, но глаза выдавали бессонную работу мысли.
- Фекла Гавриловна, где Матвей?
- В оранжерее.
- Позовите его в малую гостиную.
- Зачем?
Наталья выдержала взгляд.
- Я хочу говорить с ним без людской.
- Если хотите дать ему денег за отказ, лучше говорите при Павле Андреевиче. Он любит, когда все выглядит честно.
Наталья вспыхнула.
- Вы дерзки.
- Сегодня да.
- Я не враг ему.
- Это вам еще решить надо.
Наталья хотела ответить, но только сильнее сжала кошелек.
Матвей пришел через четверть часа. На губе у него уже запеклась кровь, которую он не стал смывать как следует. В малой гостиной пахло холодным чаем и воском. Наталья стояла у стола, Фекла у двери. Матвей остался у порога.
- Садитесь, - сказала Наталья.
Он не сел.
- Мне так лучше.
Наталья положила кошелек на стол.
- Здесь деньги. Не плата за молчание. Не взятка. Помощь.
Матвей посмотрел на кошелек так, будто она положила перед ним больную птицу.
- Кому?
- Вам. Если вы откажетесь от распоряжения тетушки, Павел оставит вас при саде. Я попробую убедить его. Вы получите деньги, сможете уйти весной, если захотите.
- Уйти куда?
- Не знаю. В город. К другому хозяину. С бумагой об отпуске...
Она запнулась. Потому что сама услышала: в ее предложении воля снова становилась вещью, которую можно выдать вместе с кошельком и добрым советом.
Матвей спросил:
- А оранжерею?
- Оранжерея останется дому.
- Дому или Павлу Андреевичу?
- Это одно и то же.
Фекла у двери тихо сказала:
- Не всегда.
Наталья бросила на нее взгляд, но не спорила.
Матвей подошел к столу и взял кошелек. Наталья выдохнула. Но он не спрятал его, а положил обратно, только дальше от себя.
- Барышня, я не знаю, почему графиня так написала. Не знаю, что Фекла Гавриловна держит за пазухой. Не знаю, зачем все теперь глядят на меня так, будто я украл то, что меня самого ударило. Но если я возьму деньги и уйду, скажут: значит, правда была грязная.
- А если останетесь?
- Скажут то же самое. Но хоть деревья не померзнут.
Наталья опустила глаза.
- Вы понимаете, какой слух идет?
- Понимаю.
- И вам все равно?
Матвей усмехнулся. Без радости.
- Когда человек при доме растет найденышем, ему рано объясняют, что про него все равно скажут больше, чем он знает о себе.
Фекла вздрогнула.
Наталья услышала это слово.
- Найденышем?
Матвей повернулся к Фекле.
- А разве нет? Меня ведь нашли у апельсиновых кадок. Так все говорят.
Фекла молчала.
- Кто принес? - спросила Наталья.
Матвей не отводил глаз от Феклы.
- Вот и я хочу знать.
В комнате стало холодно, хотя печь была натоплена.
- Не время, - сказала Фекла.
- А когда время? Когда меня ударят еще раз? Когда вы решите, что я достаточно вольный для вашего молчания?
Наталья тихо произнесла:
- Фекла Гавриловна.
Фекла подняла руку, останавливая ее.
- Тебя нашли в саду, - сказала она Матвею. - Барыня велела оставить при оранжерее. Остальное...
- Остальное что?
- Остальное я не одна знаю.
- Кто еще?
Фекла не ответила.
В этот миг за дверью послышался скрип. Кто-то стоял близко. Фекла резко открыла дверь. В коридоре никого не было, только в дальнем конце мелькнул Барминов приказчик.
- Видите? - сказала она. - Вот почему не время.
Матвей подошел ближе.
- Вы всегда так говорили. Не ходи в северный пролет. Не открывай старый ящик. Не спрашивай, кто принес. Не время. А теперь все время ваше кончается, Фекла Гавриловна, а мое так и не начинается.
Эти слова ударили ее не хуже Павлова приказа. Потому что были справедливы.
Наталья забрала кошелек.
- Я не буду покупать ваш отказ, - сказала она. - Простите.
Матвей поклонился.
- Не за что.
Он вышел.
Фекла слышала, как его шаги уходят по коридору к черному ходу. Ни быстрые, ни медленные. Так идет человек, который не знает, ведут ли его ноги к ответу или к новой стене, но уже не может остаться на месте.
Наталья осталась стоять у стола с кошельком в руке. Деньги, которые минуту назад казались ей выходом, вдруг стали тяжелыми и неприличными. Она представила, как Павел одобрительно кивнул бы: разумная девочка, решила дело тихо. Представила, как Матвей весной уходит с этими деньгами через задние ворота, а в доме потом годами говорят: взял и ушел, значит, было за что платить.
- Я хотела помочь, - сказала она.
Фекла ответила не сразу.
- У нас в доме часто так помогали. Сначала забирали у человека имя, потом давали ему кусок хлеба за спокойствие.
- Вы меня обвиняете?
- Нет. Предупреждаю. Обвинять начну, когда вы поймете и все равно сделаете.
Наталья сжала кошелек так, что монеты внутри глухо стукнули.
- Павел скажет, что я стала на вашу сторону.
- А вы стали?
Наталья посмотрела на дверь, за которой исчез Матвей.
- Я пока только не хочу быть на стороне лжи.
- Это еще не сторона, барышня. Это порог.
Фекла вышла первой. Наталья осталась у стола, потом медленно развязала кошелек и высыпала монеты обратно в шкатулку. Звук был маленький, но для нее это был первый отказ от удобного решения.
Фекла пошла за ним, но у людской двери ее окликнули.
- Феклуша.
Так ее в доме не называл почти никто из живых. Только Дуня, когда забывала, что они обе состарились.
Старая женщина сидела на лавке у черного хода. В руках у нее был тот самый апельсиновый лист, который Фекла велела не бросать в печь.
- Чего тебе?
- Ты гляди, как заговорили. У кадки нашли, у кадки нашли...
- Молчи.
- А я долго молчала.
Фекла наклонилась к ней.
- Не здесь.
- А где? В гроб ко мне придешь спрашивать?
Фекла хотела уйти, но Дуня вдруг цепко схватила ее за рукав.
- Не у кадки его нашли.
Фекла застыла.
Дуня посмотрела в сторону оранжереи. Лицо ее стало не старым, а испуганно-молодым, будто зима соскоблила с него годы.
- Из кадки его вынули, Феклуша. Из самой земли почти. Ты-то помнишь.
Фекла не ответила.
Потому что помнила.
Глава 2 <<
Глава 4 >>