Ночью дом после покойницы засыпал плохо.
Не от горя. Горе в больших домах редко ходит по всем комнатам сразу. В спальне у гроба оно стояло со свечами и молитвой, в людской ложилось на лавки усталостью, в комнате Павла Андреевича гремело шкафами и печатями. А в коридорах ходила другая бессонница: все ждали, кто завтра окажется виноват.
Фекла дождалась, пока у дверей оранжереи сменят сторожа, пока Бармин пройдет в свою комнату и дважды повернет ключ, пока Наталья уйдет к гробу тетки. Потом взяла сальную свечу, спрятала ее в жестяной фонарь и пошла к приказчичьей.
Она шла без крадучести. В доме тайнее всего ходит тот, кто делает вид, что несет обычный приказ.
Приказчичья комната пахла мышами, чернилами и сухой кожей переплетов. Здесь хранили то, что дом называл памятью, когда память была удобна: описи, планы, счеты, росписи работ, старые расписки, ведомости о выдаче холста и соли. На верхней полке стояли садовые книги. Фекла знала их по цвету корешков, но не по содержанию: прежде ей не надо было читать сад. Ей хватало знать, где он заперт.
Теперь надо было.
Она поставила фонарь на стол и начала с нижнего ящика. Там лежали планы поздние: оранжерея уже стояла на них длинным прямоугольником, а рядом были аккуратно выведены дорожки, парники, сарай для кадок, колодец. На одном плане рука графини приписала: северный пролет не трогать без меня.
Фекла провела пальцем по строке.
- Поздно, барыня, - сказала она шепотом.
Она хотела свернуть лист и уйти уже с этим. Одной строки хватало, чтобы понять: графиня боялась не всего стеклянного дома, а одного его края. Но полуправда за эти дни стала такой же опасной, как ложь. Фекла вдруг ясно увидела, как завтра Павел возьмет эту приписку, назовет ее старческой причудой, а Бармин добавит про трещины, расходы и холод. Нужна была не тревога. Нужна была земля под тревогой.
Следующий ящик был туже. Замок скрипнул так громко, что она замерла. За стеной кто-то кашлянул, потом затих. Фекла вынула связку и нашла ключ с плоской бородкой. Этот ключ она носила двадцать лет, не зная, что он открывает. В доме такие вещи случались: ключи переживали замки, замки переживали хозяев, а тайны переживали всех.
В ящике лежали старые планы, свернутые трубками. Бумага была желтая, края крошились. Фекла раскрывала их осторожно, прижимая углы ножом и чернильницей.
На первом была липовая аллея без оранжереи.
На втором - пруд, которого уже не было.
На третьем - сад до перестройки, с кривыми хозяйственными дворами, старыми избами, гумном и пустырем у северной стены.
Фекла придвинула свечу.
Там, где теперь стоял стеклянный дом, была маленькая черная отметка. Не прямоугольник оранжереи, не парник, не сарай. Изба.
Надпись шла криво, старой рукой:
Лыковская изба.
Фекла села.
Стул под ней тихо скрипнул. Это слово было не новостью и все равно ударило. Она знала, что оранжерею поставили не на пустом месте. Знала, что землю перед постройкой ровняли. Знала, что старый граф любил переделывать сад так, будто прошлое было сорняком. Но одно дело знать в ночной памяти, другое - видеть на бумаге.
Лыковская изба.
Не слух. Не бабья жалость. Не детский сон. Место.
Фекла наклонилась ниже. Рядом с избой были мелкие пометки: колодец, яблоня, погребец. Все это давно ушло под стекло, доски, кадки и аккуратные дорожки.
Она вспомнила день, когда старую землю ровняли. Тогда она была еще не ключницей, а Феклушей на побегушках, которой велели носить рабочим квас. Мужики снимали верхний слой земли лопатами, вытаскивали корни, камни, битую посуду. Кто-то нашел детскую деревянную ложку, посмеялся и бросил в кучу мусора. Фекла тогда не знала, чья ложка. Или не хотела знать.
Старый граф стоял с планом и тростью. Варвара Сергеевна, еще не сухая, еще быстрая, говорила, что стеклянный дом будет чудом. Все смотрели на будущие апельсины, а не на то, что уходит под землю. Только Арина Лыкова, молодая тогда, стояла у забора с бельевой корзиной и смотрела так, будто у нее на глазах не участок расчищают, а выносят из дома последнюю скамью.
Фекла помнила этот взгляд. Помнила и то, как отвернулась.
Дверь скрипнула.
Фекла успела накрыть план пустым листом, но не успела закрыть ящик.
На пороге стоял Павел.
Без парика, в домашнем халате поверх рубахи, он выглядел моложе и злее. За его плечом темнел Бармин. Значит, сторожили не оранжерею. Ее.
- Не спится? - спросил Павел.
- Приказчичья не спальня, ваше сиятельство.
- Для вас, кажется, весь дом теперь не по назначению.
Он вошел и взял верхний лист.
Фекла не удерживала. Если бы удержала, он понял бы слишком быстро.
Павел посмотрел на план, где была поздняя оранжерея, потом на открытый ящик.
- Что ищете?
- То, что покойная велела не потерять.
- Покойная велела вам рыться в бумагах?
- Покойная много чего велела. Не все при вас.
Бармин шагнул вперед:
- Ваше сиятельство, это уже не дерзость. Это прямое похищение хозяйственных бумаг.
Фекла повернула к нему голову.
- Пока бумага на столе, она не похищена.
- А когда под передником?
- Вы лучше меня знаете.
Бармин едва заметно дернулся. Павел это увидел.
- Что она имеет в виду?
- Старческая злоба, ваше сиятельство.
- Фекла Гавриловна, что вы имеете в виду?
Фекла молчала. План под пустым листом лежал так близко, что ей казалось, буквы светятся сквозь бумагу.
Павел подошел к столу и резко снял пустой лист.
Несколько секунд он не понимал, на что смотрит. Потом прочитал.
- Лыковская изба, - сказал он.
Бармин вытянул шею.
Фекла увидела, как изменилось его лицо. Не испугалось даже, а стало внимательным, деловым: так человек смотрит не на беду, а на вещь, которую надо немедленно убрать.
- Обычное название участка, - быстро сказал Павел. - В старых планах полно таких названий. Никто не делает из "конюшенного луга" дворянскую родословную лошади.
- А из человеческой избы можно сделать оранжерею, - сказала Фекла.
Павел ударил планом по столу.
- Вы забываете, с кем говорите.
- Нет. Сегодня все только этим и заняты.
Бармин протянул руку к плану.
- Позвольте, ваше сиятельство. Старые бумаги лучше убрать. Они ветхие.
- Не трогайте, - сказала Фекла.
Павел усмехнулся.
- Опять ключница распоряжается.
- Не распоряжается. Помнит.
Бармин все-таки взял край плана. Бумага хрустнула. Фекла шагнула к нему так резко, что фонарь качнулся, и пламя легло на бок.
- Порвешь - руку забудешь при себе.
В комнате стало тихо.
Павел медленно произнес:
- Вы угрожаете моему управляющему?
- Я бумаге угрожаю, чтобы он ее отпустил.
Бармин отпустил.
Павел посмотрел на обоих. Теперь он видел: между ними не простая неприязнь слуги и управляющего. Там было что-то старое, засохшее, но не мертвое.
- План останется у меня, - сказал он.
- Тогда распишитесь, что взяли.
Бармин тихо ахнул от такой дерзости. Павел побледнел.
- Я не расписываюсь перед ключницей.
- Тогда план останется здесь.
Они смотрели друг на друга через стол. Фекла понимала, что проиграет, если Павел велит связать ей руки. Но он не велел. Не потому, что был мягок. Потому что в присутствии Бармина, ночи и старой бумаги он вдруг понял: если начнет силой, значит, бумага важна.
Наконец Павел сказал:
- Хорошо. До утра комната запирается. Ключ у меня.
- Ключ от приказчичьей у Бармина, - сказала Фекла.
- Будет у меня.
Бармин поклонился.
- Как прикажете.
Фекла собрала планы в ящик, но старый лист с Лыковской избой Павел велел оставить на столе. Он не взял его, но и не дал ей спрятать. Это было по-хозяйски: положить глаз и считать, что глаз уже замок.
Когда они вышли, Фекла не пошла к себе. Она остановилась в темном коридоре за поворотом. Павел и Бармин думали, что она отстала. Голоса их донеслись приглушенно.
- Что это значит? - спросил Павел.
- Ничего, ваше сиятельство. Старые дворовые названия. Лыковых было много.
- В имении?
- Всяких людей много было. Кто умер, кто продан, кто переведен.
- Продан?
- Я говорю вообще.
Пауза.
- Не люблю, когда вы говорите вообще, Бармин. После этого всегда оказывается что-то в частности.
Фекла почти улыбнулась.
Но следующая фраза стерла улыбку.
- Вынесите из оранжереи старые кадки, - сказал Бармин тише. - Пока они все смотрят на бумагу, надо убрать дерево.
- Какое дерево?
- Старое апельсиновое, у северной стены. Сгнило давно. Опасно держать.
Павел ответил не сразу.
- Сделайте ночью.
- Слушаю.
Фекла прижалась спиной к холодной стене.
Она поняла, что Павел еще колеблется, а Бармин уже действует. Это было важно. Павел мог быть жесток от права, от обиды, от страха выглядеть смешным перед собственным домом. Бармин был другим: он не спорил с бумагой, он убирал место, где бумага могла стать правдой. Для Павла оранжерея была вызовом. Для Бармина - следом.
Из комнаты вышла Наталья. Видно, она тоже не спала и тоже услышала последнее. На ней была темная шаль, волосы под чепцом выбились у висков. В полумраке она походила не на барышню, а на девочку, которую слишком рано привели в комнату взрослых и велели не мешать.
- Что он сказал про кадки? - шепнула она.
Фекла приложила палец к губам и увела ее к окну в конце коридора.
- Вы слышали достаточно.
- Нет. Я слышала, что ночью хотят что-то убрать. Этого недостаточно.
- Для страха достаточно.
- А для правды?
Фекла посмотрела на нее внимательно. В Наталье уже не было утреннего желания уладить дело кошельком. Она дрожала от холода и от того, что поняла: семья, к которой она принадлежит, умеет не только наследовать, но и заметать.
- Для правды, барышня, придется смотреть туда, куда Павел Андреевич смотреть не хочет.
- Павел мне не брат.
- В этом доме это мало что меняет.
Наталья помолчала.
- Если ночью пойдут в оранжерею, позовите меня.
- Зачем?
- Чтобы потом не сказали, что это опять только ваши слова.
Фекла впервые за день почти кивнула ей не как госпоже, а как человеку.
В этом позовите было больше пользы, чем во всех Натальиных прежних сочувствиях. Свидетель - не спаситель. Но иногда свидетеля хватает, чтобы ложь уже не могла пройти по коридору бесшумно.
Старая кадка. Северная стена. Дерево.
Она вспомнила Дунин голос: Из кадки его вынули.
И впервые за эти сутки ей стало по-настоящему страшно не за бумагу, а за землю.
Глава 3 <<
Глава 5 >>