К оранжерее пошли не сразу.
В богатом доме даже гневу требовалось надеть шубу, велеть подать людей, спросить, кто держит лом, кто фонарь, кто пойдет впереди, чтобы потом никто не сказал, будто хозяин бросился во двор как мужик за чужой курицей.
Павел Андреевич вышел первым. За ним двинулся Бармин, два дворовых с железными крюками, мальчишка с фонарем, поверенный Семен Платонович с бумагами под полой и Наталья Павловна, которую никто не звал. Фекла пошла последней, но все равно оказалась у двери раньше остальных. Она знала короткую тропу вдоль стены кухни, где снег лежал тверже, потому что там всю зиму таскали дрова.
Оранжерея стояла в синем морозном свете. Из одной трубы тянулся тонкий дымок. Стекла были покрыты льдом по краям, а в середине мутно светились: внутри еще держалось тепло.
У двери стоял Матвей.
Шапку он уже надел, кафтан подпоясал веревкой. Большой ключ висел у него на кожаном ремешке под рукой, не спрятанный, но и не предложенный. Он смотрел не на Павла, а на нижний ряд стекол, где от сквозняка дрожала тряпица.
- Отойди, - сказал Павел.
Матвей поклонился.
- Печь надо проверить, барин.
- Я сказал: отойди.
- Если северный пролет остынет, корни прихватит.
- Корни, - Павел усмехнулся. - У нас сегодня все говорят о корнях.
Фекла услышала в этом слове опасность, хотя Павел, может быть, сам еще не понял, куда попал. Корни. Земля. Северный пролет. Все, что тридцать лет лежало под досками, не любило, когда его называли нечаянно.
Бармин подошел к двери и постучал крюком по замку.
- Замок старый, ваше сиятельство. Если ключа не дадут, можно снять петли.
Матвей поднял голову.
- Петли снимете, дверь поведет. К ночи щель будет в ладонь.
- Ты теперь и плотник? - спросил Бармин.
- Я тот, кто потом будет собирать ваше "можно".
Дворовые переглянулись. Павел тоже заметил эту перемену. Еще утром Матвей отвечал коротко, будто каждое слово у него взято в долг. Теперь он говорил не громче, но тверже. Не потому, что бумага дала ему смелость. Скорее потому, что бумага пыталась взять у него последнее понятное дело: держать тепло.
- Матвей Лыков, - сказал Павел, - ты отдашь ключ.
Матвей снял ремешок с шеи.
Фекла шагнула вперед.
- Нет.
Павел даже не обернулся.
- Фекла Гавриловна, вы уже отказали мне в доме. Не продолжайте во дворе.
- Продолжу, если приказ дурной.
Слово ударило сильнее лома. Бармин открыл рот, но Наталья вдруг сказала:
- Павел, послушай ее. В бумаге было сказано: печей не ломать, ключей не отбирать.
- В бумаге было сказано много странного.
- Но ты сам велел поверенному не выпускать ее из рук.
Семен Платонович кашлянул так тихо, будто не хотел, чтобы его существование стало поводом к новой ссоре.
- До рассмотрения распоряжения, - сказал он, - благоразумнее не причинять заведению ущерба.
- Заведению, - повторил Павел. - Вы все выучили это слово.
Он подошел к Матвею вплотную. Между ними оставался только пар от дыхания.
- Ты понимаешь, что держишь не свой ключ?
- Понимаю.
- Тогда отдай.
- Если прикажете, отдам. Но сперва скажу при всех: я этого дара не просил. Не просил оранжереи, не просил бумаги, не просил, чтобы меня ставили между вами и покойной графиней. Хотите, я откажусь. Только дверь не ломайте.
Павел замер. Это было неудобно: человек, которого хотели представить ловким получателем милости, предлагал отказаться. Не каяться, не торговаться, не хвататься за выгоду. Просто отступить, чтобы стекло осталось целым.
Фекла почувствовала, как у нее в груди что-то больно дернулось.
Не так надо, Матвей. Не так. От дара можно отказаться, от имени нельзя.
- Откажешься? - Павел ухватился за слово. - При свидетелях?
- Если меня оставят садовником до весны.
Бармин тихо засмеялся.
- Вот и цена нашлась.
Матвей повернулся к нему.
- Цена у вас на все есть, Афанасий Иванович. У меня работа.
Бармин побагровел.
Павел протянул руку к ключу, но Фекла оказалась между ними. Никто не понял, как она успела. Невысокая, сухая, в темном платке, она не заслоняла Матвея телом. Она заслоняла привычкой: все в доме знали, что через Феклу проходили двери.
- Связку, - сказал Павел.
- Не дам.
- Это уже мятеж.
- Нет. Это порядок, который покойная велела оставить до оттепели.
Павел сузил глаза.
- Откуда это слово?
Фекла не ответила. Она сама еще не открывала пакет, но фраза будто стояла у нее в голове заранее. Или графиня так часто повторяла ее в последние дни, что Фекла запомнила не ушами, а костями.
Бармин подал знак дворовым. Один из них, Егорка, высокий парень с рыжей бородкой, поднял крюк, но не двинулся. Он боялся Павла, боялся Бармина, боялся остаться без места. Но еще больше боялся Феклу, потому что у нее в кладовой лежали сапоги, холст, соль, свечи и все маленькие разрешения, из которых складывалась жизнь.
- Егор, - сказал Бармин.
Тот сделал шаг.
Матвей вложил ключ в замок сам.
Фекла резко повернулась.
- Что делаешь?
- Открываю, - сказал он. - Не им. Морозу.
Он повернул ключ. Тяжелый замок нехотя щелкнул. Павел усмехнулся, но рано. Матвей открыл дверь ровно настолько, чтобы протиснуться внутрь одному, и тут же встал в проеме.
Из оранжереи пахнуло влажной землей, теплой корой, копотью и горькой зеленью. Этот запах был таким живым среди зимнего двора, что Наталья невольно шагнула ближе. За спиной Матвея виднелись кадки, темные листья лавра, матовые стекла, мокрая доска пола. И где-то внутри, под северным пролетом, тихо капала вода.
- Отойти, - сказал Павел.
- Сначала тряпицу поправлю, - ответил Матвей.
- Ты издеваешься?
- Нет. Стекло треснуло.
Он вошел внутрь и прикрыл дверь за собой, оставив щель. Павел бросился было следом, но Фекла ударила ладонью по двери. Не сильно. Дерево просто глухо ответило.
- Нельзя распахивать.
- Кто вам дал право?
- Мороз.
Это было так просто сказано, что даже Семен Платонович опустил глаза, пряча улыбку.
Павел резко повернулся к Бармину:
- Пошлите за плотником. И за людьми покрепче.
- Слушаю.
- А пока пусть смотрят за дверью. Ни одной бумаги, ни одной кадки, ни одной щепки оттуда не вынести.
Матвей внутри что-то передвинул. Послышался скрип дерева, потом его голос:
- Фекла Гавриловна.
Она наклонилась к щели.
- Что?
- Внутренний ключ ваш?
Фекла похолодела.
- Какой?
- Длинный. От стола.
Павел услышал.
- Что еще за стол?
Фекла не ответила. В оранжерее был старый рабочий стол у северной стены, где графиня много лет велела держать пустые горшки, песок, ножи для прививки и садовую книгу. Фекла знала, что там есть ящик. Она знала и то, что длинный ключ, который утром лег на стол перед Павлом, не подходил к внешней двери. Но она не знала, что Матвей уже нашел его замок.
Матвей показался в щели. Лицо его было темнее обычного.
- Там ящик, - сказал он. - Заперт.
Павел протянул руку.
- Ключ сюда.
Фекла взяла длинный ключ со связки. Подержала на ладони. Ключ был узкий, с темной бородкой, старый, натертый не дверью, а годами ожидания.
- Нет, - сказала она.
Павел стиснул зубы.
- Вы повторяетесь.
- Дверь повторяется, когда ее ломают.
Наталья вдруг шагнула вперед:
- Фекла Гавриловна, если там что-то есть, разве не лучше открыть при всех?
Фекла посмотрела на нее. В голосе Натальи не было Павлова права. Там была тревога. И еще не доверие, но возможность доверия.
- При всех не всякую правду открывают, барышня.
- А при ком?
Фекла подумала о пакете в кармане. О почерке графини. О словах, которых она еще не прочла, но уже боялась.
- При тех, кого она касается.
Павел резко сказал:
- Меня касается все.
Матвей вышел из оранжереи. В руках у него была влажная тряпица. Он закрыл дверь и вынул большой ключ из замка.
- Ваше сиятельство, - сказал он, - хотите мой отказ, я дам. Хотите выгнать, гоните. Но если вы сейчас сломаете дверь, вы не меня накажете. Вы убьете деревья, за которые ваша мать платила годами.
- Не смей говорить о моей матери.
- Тогда не ломайте то, что она берегла.
Павел ударил его по лицу.
Удар был быстрый, не широкий. Господский. Такой, после которого ждут не драки, а поклона.
Матвей не поклонился.
Он только медленно поднял глаза. На губе выступила кровь, темная на морозе.
Фекла сделала вдох, но Наталья оказалась быстрее.
- Павел!
- Что? - он повернулся к ней. - Вам жалко садовника?
- Мне страшно за тебя.
Эта фраза ударила его сильнее крика. Павел отступил на шаг, будто сестринское или почти сестринское сожаление было неприличнее любого обвинения.
Бармин воспользовался тишиной:
- Ваше сиятельство, ключ можно взять и без шума. Посадить Лыкова до решения в людскую под замок. Ключница тоже остынет.
- Я слышу, - сказала Фекла.
- Тем лучше.
Она вдруг улыбнулась. Не весело, а так, что Егорка с крюком опустил глаза.
- Афанасий Иванович, вы всегда думаете, что если человека посадить под замок, ключ у вас.
Бармин побледнел.
Павел увидел опять этот их обмен и понял: между ключницей и управляющим есть старое, не названное. И это старое сейчас мешает ему больше, чем сама оранжерея.
- Довольно, - сказал он. - До вечера никто не входит. Матвей, ключ останется у тебя, но под ответом. Фекла, ваш пакет я потребую после похорон. Бармин, поставить человека у двери.
- Слушаю.
Павел пошел к дому. Наталья задержалась. Она посмотрела на кровь у Матвея на губе, потом на Феклу.
- Это из-за деревьев? - спросила она тихо.
Фекла не сразу ответила.
- Если бы из-за деревьев, барышня, было бы проще.
Когда все разошлись, Матвей снова вошел внутрь, чтобы закрыть щель в стекле. Фекла осталась у стены одна. Снег под ее сапогами был истоптан, возле двери чернели мокрые следы. В доме уже поднимался новый шум: Павел требовал людей, Бармин разносил приказ, слуги превращали виденное в рассказ.
Фекла вынула из кармана пакет.
Печать графини была тонкой, красной, хрупкой. Фекла знала, что если сломает ее, прежнего порядка уже не будет. А прежнего порядка и так не было.
Она спряталась за выступ стены, где ветер меньше бил в лицо, и надломила сургуч.
Внутри лежало несколько листов. Верхний был короткий. Не письмо даже, а приказ, написанный дрожащей, но ясной рукой:
Не отдавай им стекло до оттепели. Под стеклом лежит то, чего я не смогла поднять при жизни.
Фекла прочла два раза.
Потом третий.
В оранжерее за дверью скрипнул пол. Матвей, должно быть, подошел к северному пролету.
Фекла подняла голову.
- Не трогай, - сказала она едва слышно.
Но толстое стекло и мороз не пропускали таких слов
Глава 1 <<
Глава 3 >>