«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 27
После отъезда графа Шувалова в Покровском воцарилась тяжёлая, гнетущая тишина. Она опустилась на дом, как густой утренний туман, который не разгоняет даже ветер – такая же липкая, холодная и беспросветная. Надежда, которая ещё теплилась в сердцах тех, кто желал Анне свободы, угасала с каждым днём.
Граф уехал, так и не дав показаний. Он испугался за свою жизнь, поспешив к единственной дочери в стремлении увидеть её перед смертью. И хотя Варвара Алексеевна не осуждала его, – она понимала, что значит бояться за близкого человека, – на душе у неё было пусто и горько. Молодая барыня сидела у окна своей комнаты, смотрела на заснеженный сад и думала о том, как хрупка человеческая жизнь. Словно тоненькая ниточка паутины. Чуть задень, и порвётся.
Варвара Алексеевна не гневалась на старого графа. Пожилой человек, его можно было понять. Неприятное чувство злости она испытывала по отношению к законному супругу. Тот вёл себя отвратительно и недостойно. Явно спрятал вольную и не хотел никому показывать. Но молодая барыня не знала, что с этим делать, как принудить мужа поступить по справедливости. Она глубоко вздохнула. Ещё несколько лет назад, когда они жили в Санкт-Петербурге, Лев был совершенно другим. Добрым, весёлым, интересным молодым мужчиной. Но стоило ему оказаться в Покровском, как словно подменили.
Варвара Алексеевна даже подумала было: «Может, на него порчу навели?» и тут же отогнала эту мысль, перекрестившись: веровать нужно в Бога, а не во всякую нечисть. Это – удел людей тёмных, необразованных, а ей, дворянке из хорошей семьи, не пристало думать подобное. Грешно.
Лев Константинович после отъезда графа Шувалова, напротив, повеселел. Он ходил по дому с видом победителя, покрикивал на прислугу, пил вино и курил трубку с таким наслаждением, будто с его плеч свалилась огромная тяжесть. Он даже разрешил дворовым – впервые за долгое время –разговаривать в людской обычными голосами, а не шёпотом.
Варвара Алексеевна смотрела на него и едва сдерживала отвращение. Она не имела ни единого доказательства, но была уверена, что князь Барятинский причастен к нападению разбойников на Шувалова. А действовал он, разумеется, не сам, поскольку если бы кто-то чужой приходил к мужу, она бы знала. Единственным человеком, который часто бывал у барина, являлся управляющий, Терентий Степаныч. Молодая княгиня твёрдо решила: наверняка это он связан с теми лихими людьми.
**
Анна, по-прежнему тяжко работая на скотном дворе, ничего не знала о том, что её судьба, если бы граф Шувалов проявил больше смелости, могла решиться довольно скоро. Бывшая горничная работала от зари до зари. Руки болели, ноги гудели, спину ломило, кожа на ладонях стала грубой, шершавой. Лицо обветрилось, – кто бы из дворни теперь посмотрел на Анну, так не узнал бы: замарашка, прости, Господи! Про таких ещё говорят – краше в гроб кладут.
Но девушка не жаловалась. И некому, да и чего ради? Словами горю не поможешь. Только иногда, по ночам, когда все засыпали, она, закутавшись, выходила на крыльцо, смотрела на звёзды и шептала молитвы, которые знала. Просила Бога и Пресвятую Богородицу помочь. Но не себе даже, а своему батюшке, – чувствовала сердцем и душой, как он страдает за нее, мучается. Ведь что может быть хуже этой пытки: наблюдать, как от тяжёлой работы медленно умирает твоё единственное дитя, и не иметь возможности помочь.
Лес стоял чёрной стеной, и в глубине его чудилось что-то древнее, молчаливое, не отвечающее на людские молитвы. Но Анна всё равно шептала, глядя на яркие звёзды. Ей думалось, что где-то там, высоко, непременно есть Господь, который видит всё и знает обо всех. Он милостивый, и даже если не поможет, девушка знала, что роптать на него не станет. «На всё святая воля Твоя», – говорила она, прежде чем вернуться в избу.
***
Через три дня после отъезда графа в Грибово, в избе кузнеца Егора, собрались те, кто ещё не оставил надежды спасти Анну. Михайло Львов сидел за столом, подперев голову руками, и слушал. Он постарел за последние недели лет на десять – седина в бороде стала гуще, морщины глубже, глаза ввалились. Напротив него, на лавке, устроился Гришка – бледный, худой, но уже твёрдо стоявший на ногах. Болезнь отступила, но оставила следы: он кашлял, иногда держался за грудь, но жаловался редко.
В углу, на табурете, сидел Пётр Алексеевич, приехавший из Нижнего Новгорода. Он снял шубу, повесил её на гвоздь у двери и теперь сидел, сложив руки на коленях, поглядывая то на Михайлу, то на Гришку. Им в его присутствии, – дворянин всё-таки, барин, можно сказать, – было неловко, но терпели. Он тоже чувствовал себя немного неловко среди крестьян, двое из которых оставались крепостными его шурина. Но их объединяла общая цель, ради нее стоило потерпеть.
– Больше ждать нельзя, – сказал Пётр Алексеевич. – Граф Шувалов уехал. Свидетеля нет. Суд, если таковой вообще начнётся, затянется на годы. А Лев Константинович тем временем может сгубить Анну непосильным трудом или даже продать. Надо действовать.
– Что вы предлагаете? – спросил Михайло.
– Побег. Только побег. Вывезти её ночью, пока Лев Константинович не придумал какую-то новую подлость. Спрятать в надёжном месте, а там – как Бог даст.
– Куда же её везти? – немного растерявшись от решительности Петра Алексеевича, спросил Михайло.
– В Нижний Новгород. У меня там есть хорошие знакомые. Молодая порядочная семья прогрессивных взглядов.
Гришка поднял голову.
– А как я? – спросил он. – Мне-то что делать?
– Тебе самое главное, – сказал Пётр Алексеевич. – Отвлечь Терентия Степаныча, когда Анну будут вывозить. Сделать так, чтобы он не сразу понял, что происходит.
Гришка задумался. Покашлял в кулак, потом усмехнулся.
– Можно уронить ему на голову что-нибудь тяжёлое. С чердака. Скажу, что полез проверить, не течёт ли крыша, и не удержался. Он мужик крепкий, выдержит.
– А если убьёшь? – недоверчиво спросил Михайло. – Может, лучше напоить?
– Он крепкий, с ним если пить, потом сам не встанешь три дня, а ему хоть бы что, случалось уже такое. Ну, а если про крышу, то не убью, – сказал Гришка. – С чердака невысоко. Так, оглушу маленько. Зато полежит потом пару дней с повязкой на голове, а за это время вы уже с Анной далеко окажетесь, не догонит, когда спохватится.
Пётр Алексеевич покачал головой.
– Рискованно. Но другого выхода, похоже, что и нет.
– Можно узнать, куда мы повезём Анну? – спросил Михайло.
– К Захаровым, – ответил Пётр Алексеевич. – Мещане. Молодые, бездетные. Иван Захаров работает в лавке приказчиком, жена его, Аксинья, ведёт хозяйство. Люди тихие, богобоязненные. Я с ними разговаривал намедни, всё объяснил. Они согласились укрыть Анну на время, пока не подыщем для нее более надёжное место.
– Не выдадут? – опасливо спросил Львов.
– Нет, – твёрдо сказал Пётр Алексеевич. – Они, конечно, боятся ответственности. Всё-таки укрывательство беглой крепостной крестьянки – это серьезное преступление, за такое можно и на каторгу отправиться. Но они искренне верят в то, что каждый человек рождается свободным, и недалёк тот час, когда Россия сбросит это тяжкое ярмо крепостного права, и наступит новая эра.
Михайло встал, подошёл к окну. На улице темнело, снег валил хлопьями.
– Когда заберём дочку мою? – спросил он. Слова про ярмо и эру его не тронули. Бары любят поговорить красиво о счастье народном. Только кому на Руси жить хорошо? По-прежнему лишь им, владетельным господам. Играются словами, как дитяти куколками.
– Послезавтра ночью, – сказал Пётр Алексеевич. – Я всё подготовлю. Захаровы будут ждать.
***
В Покровском, в тот же вечер, Марфа прокралась в комнату Варвары Алексеевны. Она вошла без стука, что было не принято, но барыня не рассердилась – поняла, что дело важное. Горничная была бледна, руки её дрожали, голос срывался.
– Матушка Варвара Алексеевна, – сказала она, – известие есть от братца вашего.
– Говори, – молодая княгиня обратилась в слух.
– Пётр Алексеевич велел передать, что он с верными людьми готовит для Анны побег. Послезавтра ночью. Нужно, чтобы вы были готовы.
– К чему? – спросила Варвара Алексеевна.
– Отвлечь барина, если он вдруг заподозрит неладное. Поговорить с ним, задержать.
Княгиня помолчала и кивнула.
– Хорошо. А кто с ним участвует в деле?
– Простите, но лучше он сам вам потом обскажет, мне сообщать не велел.
С этими словами горничная низко поклонилась и вышла.
***
Послезавтра, когда стемнело и сизый сумрак опустился на заснеженные поля, в деревню, где работала Анна, приехал Гришка. Луна ещё не взошла, и дорогу освещали только редкие звёзды, пробивавшиеся сквозь рваные облака. Конюх оставил сани у околицы и пошёл пешком, чтобы не привлекать внимания. Он знал, в какой избе поселили бывшую горничную, знал, где она берёт воду, и подкараулил её у колодца, когда она возвращалась с вёдрами, тяжело ступая по хрустящему снегу.
– Анна, – сказал он тихо, оглядываясь по сторонам. Голос его дрожал – не от холода, от волнения. – Собирайся. Я за тобой!
Девушка выронила ведро. Оно покатилось по снегу, обдав её ледяными брызгами, но она не заметила холода. Сердце её замерло, потом забилось часто-часто.
– Куда? – спросила она шёпотом, будто боялась, что их услышат.
– В Нижний. К хорошим людям. Отец ждёт.
Она не стала расспрашивать. Не было времени. Вернулась в избу, где спали три бабы, укрывшись тулупами, схватила узелок – тот самый, что лежал под лавкой, придавленный мешком с картошкой, – и выбежала. На пороге она на мгновение задержалась, оглянулась на тёмную избу, на спящих людей, которые даже не проснулись от её шагов. Потом шагнула в ночь.
Гришка вёз её на телеге до околицы. Телега тряслась на замёрзших колдобинах, снег скрипел под полозьями, лошадь тяжело дышала. Анна сидела, прижавшись спиной к Гришке, и смотрела на звёзды. Они были холодные, далёкие, чужие.
На околице их ждал Михайло с лошадьми. Он стоял, вглядываясь в темноту, и когда увидел телегу, шагнул навстречу. Обнял дочь, прижал к себе. Потом отстранил:
– Садись, Аннушка, – сказал и помог забраться в седло.
Они поскакали к Грибову, а оттуда – к Покровскому, куда вела единственная дорога, ведущая в Нижний Новгород. У ворот стоял Гришка – приехал чуть раньше, едва лошадь не загнал. Лицо его было бледным, но решительным.
– Терентий Степаныч сейчас у амбара, – сказал он. – Я его задержу. Езжайте, не мешкайте. Бог в помощь!
Михайло ударил коня в бок каблуками, и тот перешёл на рысь. Они промчались мимо барского дома и вскоре скрылись в темноте.