«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 26
Когда карета графа Шувалова скрылась из виду и стих последний скрип полозьев, Варвара Алексеевна повернулась и медленно пошла в дом. Холод она почувствовала только на пороге – резкий, пронизывающий, – и поняла, что стояла на крыльце куда дольше, чем думала.
Она не сразу поднялась к мужу. Сначала прошла в гостиную и опустилась в кресло – то самое, где недавно сидела рядом с графом, – и долго смотрела на пустой диван, на смятые подушки, хранившие ещё след чужого тела. В комнате было тихо. Пахло лекарствами, которыми пользовался доктор Клейн и воском. Варвара Алексеевна сидела, не снимая с плеч пушистой вязаной шали, и не думала ни о чём – просто смотрела, как вверх тянется огонёк свечи.
«Вот взять бы теперь, превратиться в снежинку и улететь отсюда далеко-далеко, а потом осесть на вершине огромной ели, улечься в мягкое и тёплое, оказавшись среди таких же, как и я сама, и оставаться там до самой весны, а потом превратиться в каплю и спрыгнуть вниз, чтобы напитать землю-матушку и раствориться в ней насовсем», – думала молодая женщина.
Марфа вошла тихо, точно боялась нарушить что-то хрупкое, и остановилась у двери – руки сложены на животе, голова чуть опущена.
– Барыня, – сказала она осторожно, – может, принести вам чаю? Хотите с сушёной малиной? Или ромашкой, она в этом году богато уродилась, все поля вокруг…
– Спасибо, не надо, – тихо прервала её Варвара Алексеевна, не поворачивая головы. – Оставь меня.
Горничная покорно кивнула и вышла, плотно притворив дверь. Варвара Алексеевна посидела ещё немного – сколько, она не считала, – потом поднялась, поправила шаль и вышла в коридор. Ноги сами понесли её в противоположный край особняка. Вскоре она остановилась у двери кабинета мужа. За всё то время, пока граф лежал в доме, Лев Константинович ни разу не вышел его навестить. Ни разу не поинтересовался даже, как состояние гостя. Терентий Степаныч однажды сунулся было, чтобы рассказать, но князь так сверкнул на него злыми глазами, что управляющий предпочёл сменить тему.
Теперь Барятинский сидел у себя, за закрытой дверью. Он пребывал в смутном ожидании неизвестно чего. Вероятно, что за ним придут арестовывать, чтобы обвинить в покушении на графа Шувалова, – человека, между прочим, приближённого к императорскому двору. Или что незваный гость скончается от горячки, – залечит его насмерть немецкий эскулап. Или ещё чего-то, а чего – Лев Константинович не знал и оттого мучился. Он терпеть не мог эту неизвестность, окружившую его плотным туманом.
Варвара Алексеевна толкнула дверь и вошла без стука. Она, разумеется, знала, что супруг терпеть этого не может. Но сейчас ей захотелось поступить именно так. В кабинете было темно. Камин догорал – угли ещё тлели, но пламени почти не осталось, и отблески его едва достигали дальних углов, скользили по корешкам книг, по тяжёлым портьерам, по лицу Льва. Он сидел в кресле, трубка в руке, взгляд прикован к огню. В этой неподвижности было что-то настороженное.
Услышав шаги, он не встал и не обернулся – лишь перевёл на жену медленный, тяжёлый взгляд. Лицо его было бледным, под глазами залегли глубокие тени. Он не спал всю ночь и, кажется, слишком много пил, – это было видно по мятой рубашке и небритому лицу, а ещё по всклокоченным волосам.
– Что скажешь, Варвара? – спросил он, выпуская дым. Голос его показался супруге почти равнодушным, но женское сердце уловило в нём тревогу. – Что там граф Шувалов? Как себя чувствует? Или всё-таки пора отпевать?
– Слава Богу, Николай Иванович жив и почти здоров, – холодно ответила Варвара Алексеевна. – Он не далее как пару часов назад уехал обратно в Санкт-Петербург.
На лице Льва мелькнуло что-то – не совсем облегчение, но близкое к нему – и тут же спряталось за усмешкой.
– Уехал? – повторил он. – Что ж, скатертью ему дорога. Незваный гость, как говорится, хуже…
– Он боялся, – перебила Варвара Алексеевна. Она старалась говорить ровно, без повышения голоса и дрожи в нём.
– Надо же, – усмехнулся барин. – Что ж его тут так напугало? Неужели старый граф увидел мышь? Или, может быть, кто-то из твоих девок явилась к ними у нее нечёсаной и страшной, как смертный грех?
Варвара Алексеевна пропустила эти неуместные шутки мимо ушей.
– Николай Иванович в приватном разговоре сказал мне, что он опасается за свою жизнь. А еще добавил, что, по его мнению, нападение разбойников на дороге не было случайным.
Лев Константинович перестал усмехаться. Трубка замерла в руке.
– Все это, дражайшая супруга, досужие домыслы глупого старика, – сказал он, чуть помолчав. – Нижегородские леса издревле известны тем, что в них хозяйничают лихие люди. Кто ж этого не знает?
– Дело вовсе не в этом, Лев, – сказала Варвара Алексеевна. – И ты прекрасно понял, что имел в виду граф Шувалов.
Она шагнула вперёд – раз, другой – и подошла к самому креслу, встала напротив мужа так близко, что он вынужден был поднять на неё взгляд. Княгиня смотрела ему прямо в глаза – спокойно, без страха, с той тихой непреклонностью, которая страшнее крика. Лев Константинович замечал такой взгляд всего несколько раз за всё время их брака, и каждый раз он его не любил.
– Вся беда в том, Лев, что это ты приказал разбойникам напасть на карету графа, – сказала она. – Что конкретно было им сказано, я не знаю. Вероятно, нужно было запугать. Или даже убить. Как выйдет. В любом случае, ты своего добился. Граф уехал и отказался свидетельствовать против тебя на суде, потому что опасается за свою жизнь. Поздравляю.
Лев Константинович вскочил с кресла так резко, что оно скрипнуло и качнулось. Рука его сжалась в кулак – он поднял его, поднёс к лицу жены, и секунду между ними висела та особая тишина, предшествующая чему-то трагическому. Но князь не ударил. Что-то удержало – не жалость, не совесть, а что-то другое, чему он сам не мог бы придумать названия. Рука медленно опустилась.
– Молчи! – прошипел он. – Ты не смеешь меня обвинять в том, чего я не делал. Никаких разбойников я знать не знаю и не желаю.
– Зачем же дело стало, дорогой? – сказала Варвара Алексеевна, не отступив ни на шаг. Голос её остался ровным. – Ударь, как бил Марфу. Как бил других. Но это ничего не изменит. Я знаю правду, и она от этого другой не станет.
Князь Барятинский заскрипел зубами. Он тяжело дышал – грудь ходила ходуном, ноздри раздувались, глаза налились кровью. В голове метались мысли: «Она всё знает. Как поняла?! Кто сказал?! Управляющий предал?! Выпороть и на каторгу его! Засечь на конюшне! А её…» – Ну что сделать с непослушной женой, он так и не придумал. В давние времена царь мог отправить жену, которая надоела, в монастырь. А теперь что? Разводиться? Развенчаться? Это позор на весь род.
– Вон! – заорал он и указал на дверь.
Варвара Алексеевна не двинулась с места.
– Я уйду, – сказала она всё так же спокойно. – Но ты помни вот что: Бог видит всё. И рано или поздно правда выйдет наружу – она всегда выбирается, сколько её ни засыпай. Граф Шувалов уехал, да. Но есть вольная, которую ты спрятал в своем кабинете. И помимо Николая Петровича есть люди, которые о ней знают. Всех запугать не получится. Ты умный человек, Лев, и должен понимать: то, что началось, не кончится только потому, что ты этого хочешь.
– Пошла вон! – голос его сорвался окончательно, хриплый, почти не похожий на собственный.
Варвара Алексеевна посмотрела на него ещё секунду – долгим, запоминающим взглядом, – повернулась и вышла. Дверь за ней закрылась с глухим, тяжёлым стуком.
Князь Барятинский остался один. Он стоял посреди кабинета, глядя на закрытую дверь, и в голове у него было странно пусто – как бывает после грозы, когда гром уже откатился, а воздух ещё не успел успокоиться. Потом медленно, точно ноги плохо слушались, добрался до кресла и опустился в него. Взял трубку. Потянулся за спичками, но пальцы не держали: первая сломалась, вторая не зажглась, третья вспыхнула и тут же погасла. Он смотрел на это с каким-то отстранённым удивлением, будто руки принадлежали кому-то другому. Потом бросил трубку на стол, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.
В кабинете было тихо. Часы на стене мерно отсчитывали секунды – равнодушно, как всегда. За окном шумел ветер, гнал снег вдоль стен, позвякивал чем-то, погромыхивал и даже подвывал. Жизнь продолжалась безо всякого уважения к тому, что только что здесь произошло.
Лев Константинович сидел и слушал тишину. Но была она неспокойной, населённой – в ней, словно неугомонный бес, прятался страх. Того, что старый граф выжил и когда-нибудь всё же может заговорить. Что Варвара Алексеевна неожиданно показала характер, которого прежде муж у нее не замечал. Что Михайло Львов пойдёт до конца, и одному Богу известно, на что решится. Да и Пётр Алексеевич тоже. Что где-то существуют бумаги, письма, свидетели, которые могут всплыть в любой момент, как старый топляк на реке.
Князь открыл глаза и подошёл к окну. Снег всё падал – белый, тихий, безучастный. Всё вокруг он укрыл толстым белым покрывалом.
– Ничего, – прошептал Лев Константинович, глядя в темноту за стеклом. – Ничего. Я всё равно победил.
Слова повисли в воздухе. Он подождал, не придут ли за ними другие – убедительные, весомые, такие, которым можно верить. Но не случилось. Вокруг царила тишина. Князь вдруг ощутил, как ему прямо сейчас, внезапно, сильно, – просто до безумия! – хочется увидеть Анну. Но не выпороть её вожжами, не избить тростью, как шпицрутеном. Но что же тогда? Лев Константинович до боли стиснул челюсти. Он сам себе боялся признаться в том, что испытывал к этой крепостной девушке желания, противоречащие всему, о чем говорят священники на проповедях. Ему даже вспомнились строки из Евангелия от Матфея: «Вы слышали, что сказано древним: не прелюбодействуй. А Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем».
Барятинский не знал, что с этим делать. И как бороться с этим демоном, который с самого первого дня, когда он только увидел Анну, поселился в его душе и с тех пор не отпускал ни на один день, ни на одну минуту. Вся беда молодого князя была в том, что не избавиться от Анны любым путем, то есть продать или убить, ни приблизить к себе он не мог. Первое означало бы для него расставание с ней навсегда, и от одной такой мысли становилось тоскливо. Второе было слишком рискованно. Рядом жена, слуги. Пойдут разговоры, сплетни. А самое страшное – Анна уже давала ему понять, что он ей безразличен.
Лев Константинович понимал, что это всего лишь крепостная девка, и он может сделать с ней что угодно, даже взять силой. Но ему хотелось, чтобы все было по-другому. Чтобы Анна однажды сказала ему слово, которое сделало бы его счастливым на всю оставшуюся жизнь: «Люблю».