Зоомагазин на Парковой назывался «Зоомир». Антонина пришла туда в середине января - в первый раз, потом стала захаживать раз в неделю. Магазин был маленький, две витрины и стеллаж с кормами вдоль стены. За прилавком стояла молодая продавщица, тощая, с цветными ногтями.
В первый раз Антонина растерялась. Ей сказали - сухой щенячий. Всё. А в магазине продавщица спросила какой именно, назвала четыре варианта, Антонина не запомнила ни одного. Взяла самый дешёвый. Дома Кексик понюхал и отвернулся.
Во второй раз Антонина купила другой. Потом пробовала какой-то третий. В итоге стала ходить с бумажкой, на которой выписала с пачки название того, что Кексик ел.
Позже добавила в список поводок. Продавщица протянула ей серый поводок, обычный нейлоновый. Антонина повертела его в руках. Положила обратно на прилавок.
– А красный есть?
– Красный? - продавщица удивилась. - Есть. Тут. Подороже на пятьдесят рублей.
– Дайте красный.
Дома она положила поводок на полку у двери. Кексику ещё рано было гулять - после прививки врач сказал две недели карантина, потом постепенно. Поводок ждал. Антонина смотрела на него каждое утро, когда выходила за газетой, и не могла объяснить себе, зачем он красный. Не в цвет к её пальто. Не в цвет к Кексику. Просто красный.
***
Прививки сделали в один из вторников, как сказала Раиса Михайловна. Ветеринара звали Алексей Юрьевич, лет сорока, спокойный, в очках. Он осмотрел Кексика, послушал что-то трубочкой, замерил температуру. Сказал коротко:
– Здоров. Привьём.
Антонина держала Кексика за загривок, пока тот укол не понял и не дёрнулся. После укола Кексик ткнулся ей в шею мокрым носом, как будто прятался.
– Вы давно его взяли? - спросил Алексей Юрьевич.
– Полтора месяца.
– Вы первый раз с собакой?
– Второй. Но тогда мне было двадцать восемь. Это другая жизнь.
Врач улыбнулся уголком рта - не насмешливо, а понимающе. Записал что-то в карточку. Антонина заплатила, спрятала бумажку с печатью в сумку.
На обратном пути она несла Кексика на руках, под пальто, чтобы не замёрз. Он сидел тихо, только дышал ей в шею. Дорога шла мимо места, где раньше работал её молокозавод, - несколько лет назад завод закрыли, на его месте стояла теперь автомойка и магазин стройматериалов. Антонина прошла их, не оглядываясь. Раньше оглядывалась всегда.
***
Январь прошёл в новых заботах и кашах. Антонина варила Кексику пшёнку на воде, добавляла отварную говядину с косточкой - кость потом отдавала Кексику, и тот ходил с ней по квартире часами, не прокусывая.
Когда начали гулять, то делала это три раза. Утром выводила в сквер за домом, потом днём короче, вечером опять подольше. К середине февраля привыкла к маршруту - до качелей, до старой берёзы со сломанной верхушкой, до забора детского сада, обратно. Кексик за это время вытянулся, второе ухо начало подниматься, но до конца не вставало.
Антонина с Димой за всё это время ни разу не разговаривала. Один раз сын прислал смс - «как ты». Без вопросительного знака. Она прочитала. Не ответила. Через два дня пришло ещё одно - «мам, ну что». Она не ответила тоже. Третьего сообщения не было.
Она думала о нём редко. Гораздо реже, чем раньше. Раньше думала каждый день - перед сном вспоминала, как он маленьким спал у неё на руке, как первый раз пошёл в школу, как уже взрослый звонил после похорон отца и говорил то, что говорил. Теперь же она думала о Кексике - где он, что ест, не наелся ли с пола чего, не прищемила ли ему лапу дверью. И в эти мысли Дима пролезал реже.
«Видимо, голова занята, - думала Антонина. - Раньше пустая была - и он там болтался. Теперь занята - и его нет. Удобно».
***
Перелом случился в конце февраля. С утра шёл снег, к обеду - метель, к вечеру вьюга такая, что в окнах было видно только белое. Антонина смотрела на это белое и понимала, что выйти с Кексиком не сможет. На лестнице - наверняка наледь, дворник, может, и посыпал утром, но к вечеру всё уже снова заметено. Она в свои годы уже один раз падала на этой лестнице, помнила.
Кексик сидел у двери, ждал. Он привык - вечером в семь его выводят. Шесть пятьдесят. Шесть пятьдесят пять. Семь.
– Малыш, - сказала Антонина. - Не выйдем. Метель.
Кексик не понимал слова «метель». Он понимал слово «гулять», и его сегодня не было.
Антонина постелила побольше газет в коридоре. Дала ему попить. Поговорила с ним полчаса - сама с собой, в общем-то, но в его сторону.
Ночью она проснулась от того, что услышала, как Кексик скулит на кухне. Тонко, виновато. Антонина встала, накинула халат - тот самый, тёмно-синий, байковый, - вышла в коридор. Включила свет. Кексик стоял посреди коридора, и вокруг него было мокро. Огромная, по щенячьим меркам, лужа.
Он смотрел на неё снизу, поджав уши. Хвост-обрубок прижат к заду.
Антонина смотрела. Минуту, не меньше.
«Ну а как ему было, - думала она. - Метель. Не вывели. Терпел до двух ночи. Маленький же ещё».
Она не разозлилась. Не одёрнула. Не накричала. Опустилась на корточки, стала аккуратно вытирать тряпкой, которую держала под раковиной, не задевая Кексика. Он стоял, не двигаясь. Когда она закончила, она положила тряпку в ведро, помыла руки, и тогда взяла его на руки. Он был тёплый, мелко дрожал.
– Ничего, - сказала она ему. - Ничего, ничего. Я же не вывела.
Кексик ткнулся в ключицу. Стоячее ухо ткнуло её в подбородок.
Антонина отнесла его в спальню. Положила на коврик у кровати. Легла сама. Кексик за минуту перебрался с коврика к её ногам - не на одеяло, под одеяло, к ступням. Это было запрещено. Сама запретила в первый же день. Антонина не пошевелилась.
«Не успела запретить, - думала она. - Вот и всё. Не успела».
Она лежала с открытыми глазами и в темноте слушала маленькое, частое, тёплое дыхание у своих ног. И поняла - спокойно, без эмоции, как факт, что не помнит, когда последний раз спала так. Чтобы кто-то рядом дышал. Девять лет назад? Раньше? Раньше, потому что муж в последний год спал в другой комнате - врачи не велели волновать.
Девять лет.
Она закрыла глаза. Заснула быстро. Утром проснулась от того, что Кексик ткнулся ей лапой в коленку. Проснулась - и не сразу поняла, что нет обычной тоски. Несколько минут лежала, ждала, что вот сейчас придёт. Не пришла.
Так бывало, наверное, с курильщиками - бросают и потом ходят, ждут, что захочется. А не хочется.
***
Ещё конце февраля приснился отец. Её отец - умер в восемьдесят третьем, тридцать с лишним лет назад. Снился он редко. В этом сне он сидел в кресле, в той самой их деревенской избе, где она выросла, и держал на коленях щенка - не Кексика, какого-то другого, чёрного. Антонина проснулась, вспомнила сон и поняла, что у её отца всю жизнь были собаки, какая-то одна, потом другая. Она знала это, конечно. Но сейчас это стало важным. Он умел общаться с собаками. Может, и от него ей перешло. Может, и Диме перешло - через неё.
Эта мысль её удивила - что что-то могло перейти Диме через неё. Она привыкла думать, что между ней и сыном - стенка. А между ней и отцом - стенки не было, они были одинаковыми, и она в его старости заботилась о его собаке.
«Странно, - подумала Антонина. - Я совсем об этом не вспоминала».
Она встала. Сварила Кексику кашу. Себе сделала яичницу. Села за стол. Кексик грыз кость в углу. Антонина смотрела на холодильник - на старое чёрно-белое фото, где она с маленьким Димой. Магнит из Сочи. Фото висело уже криво, она его поправила, а оно опять съехало.
Она сняла его с холодильника. Перевернула. На обороте её рукой, лет тридцать пять назад, написано: «Мне 25, Димке 2,5». Приложила обратно. Поправила магнит.
Кексик, услышав движение, подбежал к её ноге. Антонина наклонилась, осмотрела ему лапу - вчера он зацепил коготь о косяк, чуть-чуть кровило. Сейчас уже не кровило. Она перевязала ему лапу маленьким кусочком бинта - просто чтобы не лизал.
Кексик посмотрел на бинт. Потом на неё.
– Не трогай, - сказала Антонина. - Заживёт.
Он не тронул.
***
Дима позвонил в первую субботу марта, в половине девятого утра.
Антонина уже была на ногах. Кексик бегал на коврике у кухни, гонял свой мячик. Она пила чай, смотрела в окно - оттепель, с крыш капало. Телефон зазвонил.
– Алло.
– Мам.
– Здравствуй, Дима.
– Я тут... я еду к тебе.
– Когда?
– Сейчас. Я уже выехал. Часа через полтора буду.
– Хорошо.
Он помолчал. Видно было, что ждал другой реакции.
– Ну ладно, - сказал. - Тогда до встречи.
– До встречи.
Антонина положила телефон на стол. Посмотрела на Кексика. Кексик грыз мячик и не подозревал.
«Едет, - подумала Антонина. - Зачем?»
Она допила чай. Пошла в спальню, причесалась перед зеркалом. Очки положила на цепочку. Не стала выбирать одежду - была в обычной кофте, синей, с тёмной юбкой. Кофта была старая, она и пойдёт.
***
Полтора часа прошли быстро. Антонина вымыла посуду, переменила воду Кексику, сменила газеты в коридоре. Вынесла мусор. Вернулась. Кексик увязался за ней до двери и обратно - он теперь ходил за ней повсюду.
Дима позвонил снизу, сказал, что приехал. Через минуту был в дверях. Куртка та же, чёрная, и щетина не короче. В руках - пакет: что-то весомое, прямоугольное. Видно, гостинцы.
Кексик сорвался ему навстречу - тявкнул один раз, обнюхал ботинки, а потом замер, потому что человек был чужой. Стоял, склонив голову набок, торчком ухо.
Дима смотрел на щенка. Молчал.
– Вырос, - сказал он.
– Прошло три месяца, - сказала Антонина. - Конечно вырос.
– Большой стал.
– Средний будет.
Он стоял в коридоре, не разуваясь.
– Раздевайся, - сказала Антонина. - Чай поставлю.
Он разулся. Прошёл за ней на кухню. Сел на ту же табуретку, что в декабре. Положил пакет на стол. Кексик увязался за ним и сел рядом - к ногам Димы прижался плотно. Дима посмотрел на это сверху вниз, не понимая, как реагировать.
– Он что, ко мне сразу так?
– Он ко всем сразу так.
– Как зовут?
– Кексик.
Дима хмыкнул.
– Кексик. Это ты придумала?
– Само придумалось.
Чайник зашумел. Антонина достала две одинаковые кружки. Налила чай и поставила перед сыном.
Села.
Дима развернул пакет: банка варенья, плитка шоколада, упаковка чая.
– Это от Светки, - сказал он. - Она тебе передавала.
Светка - его бывшая жена. Антонина удивилась.
– Вы... разговариваете?
– Случайно встретились на родительском собрании. Она спросила про тебя. Я сказал, что не знаю.
– Ну вот.
Дима опустил голову. Кексик у его ноги переменил позу - лёг.
– Мам.
– Что.
– Я хочу спросить.
– Спрашивай.
– Ты как? Ну... как ты тут с ним?
Антонина посмотрела на сына. Сейчас, при дневном свете на кухне, он показался ей старше, чем три месяца назад. Залысины глубже, под глазами тёмные круги. Между бровей появились две вертикальные складки, которых она раньше не помнила.
«Он тоже стареет, - подумала она. - Я всё забываю об этом. У меня в голове он всегда тот, лет двадцати».
Она сняла очки. Положила их на стол перед собой. Перенесла взгляд на сына - и впервые за много лет посмотрела на него не через стекло.
– Ты поступил неправильно, Дима, - сказала она. - Привёз его без спроса. Уехал, не отвечал на звонки. Это был обман. Даже больше, подстава. Подлая подстава, я тебе скажу. Я неделю на тебя злилась. Даже дольше.
Он молчал. Не оправдывался.
– Но, - продолжила она, - результат у этой подставы получился правильный. Так бывает иногда. Поступок плохой, а результат хороший.
Дима поднял на неё глаза.
– Я знал, что ты будешь звонить, - сказал он. - В воскресенье. Поэтому отключил телефон.
– Я поняла.
– Я думал, ты его обратно потребуешь.
– И потребовала бы.
– А я не отвечал, чтобы ты этого не сделала.
– Я поняла.
Они помолчали. Кексик зевнул под столом.
– Зачем ты приехал, Дима?
Он провёл рукой по лицу. Тем же движением, что в декабре.
– Совесть.
– А.
– Я думал - если тебе с ним плохо, я его заберу. Если хорошо - я тебя поблагодарю.
– За что?
– За то, что ты с ним справилась.
Антонина усмехнулась. Не ехидно - устало.
– Ты пришёл благодарить меня за то, что я справилась с твоим щенком? Это, Дима, не благодарность. Это попытка снять с себя ответственность.
Он поморщился. И кивнул.
– Да. Ты права.
Это «да, ты права» её удивило. Она ждала, что он будет защищаться. Не стал.
– Мам, - сказал он. - Я тебя хочу спросить. Я могу спросить?
– Спрашивай.
– После похорон, я сказал... ну, ты помнишь, что я сказал. Про квартиру. Я тогда был дурак, я был... ну, в общем, неважно. Но я с тех пор ни разу нормально к тебе не приехал. Ты не звала. Я не ехал. И мы за это девять лет почти не разговаривали. Это всё из-за той фразы, или ещё что-то?
Антонина долго не отвечала.
«Из-за фразы, - подумала она. - Конечно, из-за фразы. И из-за того, что не извинился. И из-за того, что отец только-только ушёл, а ты уже про метры. И из-за того, что ты так и не сказал, что был неправ. Ни разу».
– Из-за фразы, - сказала она вслух. - И из-за того, что ты после неё девять лет молчал. Я ждала, когда ты сам поймёшь. Ты не понимал.
– Я понял, мам.
– Когда?
Он посмотрел на Кексика. Кексик у его ноги поменял положение - перешёл с его ноги на её. Положил голову ей на тапок. Антонина смотрела на эту его круглую голову и палевую шерсть, и не двигалась.
– В январе, - сказал Дима. - Когда ты не ответила на смс. Мне дочка сказала: «Пап, бабушка тебя простить не может, потому что ты не извинился». Прямо так и сказала, в одиннадцать лет. Она у меня умная.
– У тебя дочь умная, потому что мать у неё умная. Светка.
Дима кивнул.
– Прости, мам.
Антонина молчала.
«Девять лет, - думала она. - Девять лет, чтобы ты сказал это слово. И из-за щенка ты его сказал быстрее, чем без него. А то я бы ещё девять прождала. Вот тебе и подстава».
– Я тебя не прощаю прямо сейчас, - сказала она. - Это надо переварить. Тебе тоже - не приедешь ещё полгода, я уверена. Ты так не умеешь. Ты позвонишь, что-то скажешь, и снова исчезнешь.
– Мам.
– Я тебя знаю, Дима. Я тебя вырастила.
Он опустил голову. Кексик с её тапка вернулся на его - без причины, просто перешёл. Дима машинально опустил руку и почесал щенка за ухом. Кексик подставил голову.
– Я буду приезжать, - сказал он. - Раз в месяц.
– Не обещай.
– Я попробую.
– Ну посмотрим.
***
Они сидели на кухне до четырёх часов. Антонина рассказала ему про прививки, про красный поводок. Дима спросил, почему красный, и она впервые подумала и сказала: «понравился». Про Раису Михайловну. Про то, как Кексик в феврале не выдержал метели. Дима слушал. Не перебивал. Его телефон один раз пиликнул - сообщение - и он не достал, не посмотрел.
Потом она спросила про дочь. Про работу. Про Светку. Дима рассказывал коротко, сухо, как умел. Антонина не настаивала. Кексик переходил с её ног на его и обратно - весь разговор. Где остался лежать дольше всего - не запомнили оба.
Когда он собрался уходить, было уже темно. Он наклонился завязать шнурки. Кексик стоял рядом.
– Хороший пёс, - сказал Дима.
– Хороший.
– Имя немного дурацкое.
– Какое получилось.
Он встал. Постоял в дверях. Антонина стояла рядом. Очки она так и не подняла на нос - они висели на цепочке, и она это, в общем-то, заметила, но не стала надевать.
– Мам.
– Что.
– Я тебя люблю. Я давно не говорил.
Антонина медленно кивнула. Не сказала «и я тебя». Не сейчас.
– Иди уже, - сказала она. - Темнеет. Дорога долгая.
Он наклонился, обнял её - неловко. Антонина обняла в ответ - тоже неловко. И отпустила.
Дверь закрылась за ним. Тише, чем в декабре.
***
Антонина прошла на кухню. Села. Кексик прибежал, посмотрел на пустую табуретку. Принюхался к ножке. Запрыгнул на неё с трудом - ему было только пять с половиной месяцев, на табурет он еле взбирался, - сел и стал смотреть на Антонину через стол.
Антонина посмотрела на сидящего на табуретке щенка. На холодильник за его спиной. На фото с магнитом - молодая она, маленький Дима. На пустую кружку сына.
«Поступок неправильный, - подумала она. - Результат правильный».
Она встала, налила себе ещё чая. Сахара не положила, как обычно. Потянулась к фотографии - и не сняла. Поправила магнит.
За окном капало с крыши. Кексик с табуретки спрыгнул, подошёл к её ноге, сел, прижался к тапке. Антонина опустила руку, положила ему ладонь на голову. Между ушами - стоячим и набок - была мягкая впадинка. Туда и легла её ладонь.
Они так и сидели.
Дима привёз щенка матери без её согласия - поступок неправильный, а результат вышел тем, чего не было девять лет. А ваши близкие иногда поступали с вами так - не спросив, но в итоге к лучшему?