Густой и душный запах цветущей сирени плыл над поселком. И май в том восемьдесят втором году выдался необычайно жарким. За дощатым забором Соколовых стоял длинный стол, наскоро сколоченный из горбыля и накрытый белыми простынями вместо скатертей.
Нина сидела во главе стола. Она крепко сжимала большую, горячую ладонь Саши. А он смеялся, широко и открыто, обнажая ровные зубы. На нем была светлая рубашка, от которой резко и свежо пахло популярным одеколоном «Саша». Нина сама подарила ему этот флакончик на двадцать третье февраля.
И магнитофон «Весна» хрипел на подоконнике раскрытого окна. Из динамика лилась песня про клен, который шумит над речной волной. Гости веселились, звенели граненые стаканы. В центре стола торжественно возвышалась тяжелая хрустальная салатница с оливье — гордость матери Нины. Рядом лежала тонко нарезанная дефицитная колбаса. Ее доставали по великому блату через районное начальство специально для проводов.
Матери в углу двора тихонько утирали слезы концами платков. Сыновей забирали на два года. Да, время было тревожное.
А у калитки стояла Рита. Лучшая подруга Нины. Рита выделялась среди поселковых девчат. На голове у нее пружинила модная завивка «химия», губы горели яркой помадой. Она работала на местной почте, знала все новости первой и всегда смотрела на мир с каким-то вызовом. Рита курила, пряча папиросу в кулак, и не сводила глаз с Саши. Нина тогда не придала этому значения. Ей казалось, что подруга просто грустит вместе со всеми.
Ночью, перед самым автобусом, они стояли за двором в тени старой яблони. Саша обнимал ее худенькие плечи.
– Дождусь, – прошептала Нина, пряча лицо у него на груди.
– Обязательно пиши. Каждый день пиши, Нинка, – глухо ответил он.
И автобус упылил по грунтовке, оставив после себя сизый шлейф выхлопных газов.
А Нина осталась ждать.
Июль выдался знойным. Два раза в неделю она бегала на почту. Там привычно пахло сургучом и старой бумагой, а за фанерным окошком сидела Рита.
Писем не было.
— Нету от твоего героя ничего, — быстро говорила Рита, перебирая стопку газет.
И губы её кривились в странной, почти торжествующей усмешке.
Нина молча кивала и уходила. Она знала, что почта работает с перебоями, особенно если часть отправляют далеко. Но тревога уже поселилась внутри, мешая спать по ночам.
В октябре по посёлку поползли страшные слухи. Говорили, что Сашину часть перебросили в Афганистан. Нина тогда перестала улыбаться совсем. Она механически ходила на работу в колхоз, механически ела, механически дышала.
А в ноябре Рита внезапно уволилась. Собрала вещи за один день и уехала на станцию. И никто не знал, куда именно.
Декабрь начался с колючих метелей. Нина сидела на кухне. Белёная печь слабо отдавала жар, на столе тускло блестела клеёнка в мелкий цветочек. Дверь скрипнула. На пороге появилась соседка Зинаида. Тёплый платок был накинут на её сутулые плечи.
— Ох, Ниночка, — нараспев начала она, тяжело вздыхая.
И прошла к столу, не снимая валенок.
— Риту-то нашу кассирша на вокзале видела. Билет она брала в Ташкент.
Нина молчала, перебирая бахрому на скатерти.
— А в Ташкенте госпиталь большой, — продолжала Зинаида, понизив голос до шепота. — Сашка-то твой там. Раненный он. А Ритка, значит, к нему поехала. Выхаживать. Письмо он ей прислал, не тебе.
Нина аккуратно расправила невидимую складку на клеёнке. Она смотрела на бледный узор из ромашек и просто не могла сделать вдох. Значит, всё это время Рита прятала его письма на почте. И уехала к нему. Нина не стала кричать или бить посуду. Она просто закрыла лицо руками. Зинаида посидела ещё немного, жалостливо повздыхала и ушла в метель.
А весной в их бригаду пришёл Володя. Ему было двадцать три. Высокий, с крупными рабочими руками и очень спокойным взглядом. Он сразу заметил худенькую девушку со светлыми русыми косами, которая никогда не смеялась. Володя чинил трактора, пах соляркой и говорил мало.
— Давай помогу, — густым басом сказал он однажды, мягко забирая у неё тяжёлое ведро с водой.
И Нина не стала спорить. Рядом с ним было тихо и удивительно надёжно.
Осенью восемьдесят третьего они расписались в районном ЗАГСе. Без лишнего шума, только свои. Нина надела простое светлое платье. А Володя крепко держал её руку в своей ладони.
Прошло пять лет.
Весна восемьдесят восьмого года выдалась такой же жаркой, как тогда, в день Сашиных проводов. Нина стояла на крыльце просторного дома, который Володя построил сам. Во дворе шумно играли двое их детей.
Она знала правду, которую так и не рассказала любопытной соседке Зинаиде. Саша действительно лежал в ташкентском госпитале. И Рита действительно тогда поехала к нему с чужим билетом. Но только спустя год Нина узнала от Сашиной матери финал этой истории. Он гнал Риту прочь. Не хотел быть обузой никому. А письма Нине он перестал писать сам, по своей воле, ещё до госпиталя — чтобы не ломать ей жизнь, предчувствуя беду. Рита ничего не прятала, она просто воспользовалась тишиной.
Да, всё сложилось иначе.
Володя подошёл сзади, тяжело ступая по деревянным доскам крыльца. Он обнял её за плечи.
— Замёрзла? — спросил он тихо, пряча лицо в её волосах.
— Нет, — ответила Нина.
И впервые за много лет она поняла, что больше не ждёт почтальона.
Конец первой части. Продолжение истории читайте здесь.
Подпишитесь, чтобы не пропустить и другие захватывающие истории, которые читаются сердцем ❤️