НАЧАЛО тут 👇
Глава 6. В которой губернатор говорит «может быть», а пушки молчат
Крепость Мессины называлась Кастелло дель Реале — Королевский замок. Иван Мошкин шёл к ней босиком по раскалённой брусчатке, и каждый шаг отдавался в пятках болью, но он не морщился. Семь лет на деревянной скамье галеры — не то чтобы ноги привыкли к роскоши.
Адъютант дон Карлос де Эспиноса шёл впереди, гремя шпагой. Сзади, на почтительном расстоянии, топали два солдата с алебардами — для пущей важности. Или для того чтобы подстрелить, если Мошкин побежит. Но Мошкин не бежал. И не оглядывался на галере, хотя спиной чувствовал её — сорок два взгляда, врезанные между лопаток.
— Внутри не кланяйтесь, — сказал вдруг дон Карлос, не оборачиваясь. — Губернатор не любит, когда ему кланяются.
— А что он любит? — спросил Мошкин.
— Деньги. Ясность. И чтобы его не обманывали.
— С деньгами плохо, — признал Мошкин. — Ясность — сколько сможем. А обманывать не буду. Некогда.
Дон Карлос на мгновение обернулся, глянул через плечо. Усмехнулся уголком рта:
— Вы мне нравитесь, русский. Жаль, что, вероятно, придётся вас повесить.
— Только если я сначала не повешусь сам. — Мошкин похлопал себя по поясу. Веревки не было. Но намёк был понятен.
Адъютант хмыкнул и толкнул тяжёлую дубовую дверь.
Внутри было темно, сыро и пахло полированным деревом, старой кожей и чем-то сладким — то ли ладаном, то ли духами. Мошкин проморгался, привыкая к сумраку после ослепительного утра.
Губернатор сидел в глубоком кресле у окна, но окно было зашторено, так что солнце не попадало в лицо. Только подлокотники блестели — серебряные накладки, львы, гербы. Седой, сухой, жилистый. Глаза маленькие, водянистые, но смотрят так, будто под кожей у тебя в каждой вене сидят по шпиону.
— Дон Альваро де Кастро-и-Мендоса, маркиз де Санта-Крус, губернатор Мессины, — представил дон Карлос.
Мошкин не поклонился, но голову склонил — на православный манер, как перед иконой. Не униженно, но уважительно.
— Иван Семёнович Мошкин, стрелец московского приказа. Без чина. Без звания. Без сапог, как видите.
Дон Альваро молчал. Секунду. Другую. Третью.
Потом заговорил. По-испански, медленно, чеканя каждое слово. И только когда заканчивал фразу, Анастасиос, которого Мошкин даже не заметил в углу — тихо, по-мышиному притулился на табурете, — переводил:
— «Вы убили тридцать семь турок. Угнали галеру его султанского величества. Ворвались в мой порт без флага. Отказались сложить оружие. И теперь вы стоите передо мной босой и просите… что?»
— Не прошу, — сказал Мошкин. — Предлагаю.
— «Что вы можете предложить, кроме своей головы на блюде?»
— Прежде чем отвечу, можно вопрос, ваше превосходительство?
Губернатор приподнял бровь. Кивнул.
— Вы получили известия от нашего царя Михаила Фёдоровича? Не просили московские власти выдать нас или, наоборот, защитить?
Дон Альваро усмехнулся. Достал из рукава какой-то свиток, пожевал губами, бросил на стол.
— «Царь Михаил занят войной с Польшей. Ему не до сорока двух рабов в Мессине. Вы никому не нужны, Мошкин. Кроме меня. — Губернатор подался вперёд, и свет наконец упал на его лицо — жёсткое, в глубоких морщинах, похожее на старый, потрескавшийся дуб. — Вы не товар. Вы проблема. А проблемы я решаю двумя способами: продаю или уничтожаю.»
— Тогда давайте торговаться, — спокойно сказал Мошкин.
Он сразу понял, почему губернатор не любит поклонов. Потому что дон Альваро был не тем человеком, перед которым гнутся. Он был тем, кто гнёт сам.
Но Мошкин за семь лет перегнул немало весел. И зубов у него от этого не осталось, зато язык работал превосходно.
— У нас есть пушки, — начал он. — Две. Исправные. Турецкие, но это не порок. И мы готовы их продать. Испании. Или любому другому христианскому государству, которое предложит больше.
Дон Карлос, стоявший у двери, удивлённо кашлянул. Губернатор не обратил внимания.
— «Вы только что объявили аукцион в моём кабинете?»
— Я объявил, что у меня есть то, что вам нужно. Испания воюет на море. Пушки не бывают лишними. А ещё… — Мошкин сделал паузу, — у нас есть информация.
— «Какого рода?»
— О турецких базах. О маршрутах галер. О том, где они берут пресную воду. О слабых местах в охране. Семь лет — большой срок для разведки, ваше превосходительство. Даже раб может быть полезен, если его спросить.
Губернатор откинулся в кресле. Сцепил пальцы домиком. Посмотрел на Мошкина долгим, скучным взглядом, который на самом деле не был скучным — был хищным.
— «Допустим, я заинтересован. Что вы требуете взамен?»
— Свободу. Сорока двум русским. И одной гречанке. Право покинуть Мессину на любом судне, которое согласится нас взять. Защиту от турок, пока мы здесь стоим. И письменное обещание — скреплённое подписью и печатью — что вы не выдадите нас в случае политического торга с султаном.
Дон Карлос присвистнул сквозь зубы. Грек Анастасиос перевёл последнюю фразу и вытер лоб.
Губернатор молчал. Долго. Достал из стола бокал, налил красного вина, выпил, не предложив гостю. Поставил бокал, провёл пальцем по краю — тот зазвенел тонко, как комар.
— «А если я просто прикажу арестовать вас сейчас? Ваши стрельцы без вас — стадо без пастуха. Пушки они не наведут, фитили не подожгут. Я получу галеру бесплатно. А вас — повешу или отправлю в Мадрид для показательной казни. Что вы на это скажете, Мошкин?»
Мошкин улыбнулся. Впервые за весь разговор. Улыбка вышла кривой, некрасивой — слишком много зубов было выбито, слишком много губ рассечено. Но в глазах загорелось что-то тёплое, почти весёлое.
— Скажу, что вы не знаете моих людей, ваше превосходительство. — Он шагнул ближе. Охрана напряглась, но дон Альваро поднял палец — стоять. — У нас нет «стада без пастуха». У нас сорок два пастуха, которые пасут друг друга. И если я не вернусь через час — Иван Лукьянов даст залп из пушек. Не по крепости — по казённым складам в порту. А Мартын Сенцов взорвёт порох. А Назар Жилин сожжёт галеру.
— «Вы убьёте сами себя?»
— Мы убьём себя, взорвём пол-Мессины и лишим вас и галеры, и пушек, и информации. Останетесь с голой ладонью и донесением в Мадрид: «Упустили русских, не получили ничего, порт в руинах».
Тишина в кабинете стала вязкой, как патока.
Дон Карлос положил руку на эфес шпаги — не угрожая, так, на всякий случай. Грек сжался в комок. Губернатор снова налил вино, но пить не стал. Просто смотрел в бокал, будто искал там ответ.
— «Три дня», — сказал он наконец. — «Я даю вам три дня. Ваши люди не сходят на берег вооружёнными. Ваша галера стоит там, где стоит. Через три дня я даю ответ. Если ответ будет «нет» — вы уходите в море. Куда хотите. Но без моей защиты. Если — «да»… — он повернул бокал в руке, — если «да», мы торгуемся дальше. А пока… — он махнул рукой, — ступайте, Мошкин. И наденьте сапоги. Стыдно смотреть.»
Мошкин склонил голову. На этот раз почтительно — за то, что его отпустили.
— Спасибо, ваше превосходительство.
— «Не благодарите. Я ещё не решил, умный вы человек или идиот. Если умный — мы договоримся. Если идиот — вы умрёте. Вот и вся философия».
Мошкин вышел на свет. Брусчатка обжигала пятки, но он почти не чувствовал — перед глазами всё плыло от напряжения. Позади хлопнула дверь.
Он дошёл до причала, ступил на трап, поднялся на палубу. Сорок два человека молча смотрели на него.
— Ну? — спросил Иван Лукьянов.
Мошкин выдохнул. Сел на капитанский стул. Снял с шеи верёвку — Мария вернула крест, он надел, прижал к груди.
— Три дня, — сказал он. — Три дня, братцы. Или мы дома. Или мы в аду. Вариантов нет.
— Вариантов не бывает, — сказал Логин Макаров и сплюнул за борт. — Есть только порох и вера.
— Готовьте порох, — сказал Мошкин. — Веру я на себя беру.
И над Мессиной снова взошло солнце — такое же злое, жаркое, чужое. Но теперь в его свете палуба «Султанийе» казалась почти родной.
Конец шестой главы.
Глава 7. В которой губернатор говорит Да, а море ждёт
Третий день в Мессине выдался тихим.
Слишком тихим. Иван Мошкин, просыпаясь на рассвете, сразу понял: это не спокойствие, это затишье перед взрывом. Чайки не кричали. Ветер упал. Вода в гавани стояла масляная, тяжёлая, как ртуть.
— Сегодня, — сказал он Марии, не глядя на неё.
— Откуда знаешь?
— Сердце. У него за эти годы исправный компас стал.
Она не ответила. Только налила ему в кружку воды — мутной, тёплой, но без червей. В трюме они пили солёную жижу с живыми организмами. Теперь даже такая казалась даром божьим.
На палубе уже не спали. Сорок один человек молча завтракали — вчерашним сухарём, размоченным в воде, и кусочком сыра, который Логин Макаров выменял у рыбака на турецкий кинжал. Сыр оказался гнилым с одного бока, но его обрезали и съели. Всё лучше, чем жратва на галере.
— Назар, сколько пороху? — спросил Мошкин.
— Две бочки, — ответил Жилин, кивая на трюм. — Не густо, но если вдумчиво жечь — хватит на один хороший фейерверк.
— Фейерверков не надо. Надо, чтобы они думали, что у нас три бочки.
— Думать они и так будут. Испанцы народ пугливый.
Из города донёсся колокольный звон. Не пожарный — утренний, к мессе. Мошкин перекрестился. За ним — все остальные. Даже грек Анастасиос, который к этому часу уже сидел на носу, привычно сжал пальцы.
Анастасиос не уходил. Мог бы — он был свободным человеком, гребцом не был, пленником тем более. Но остался. Сказал: «Я с вами. Отцу моему не помог, так хоть вам. Бог разберёт».
Мошкин был ему благодарен. Молча. По-русски.
В полдень с берега снова пришли.
На этот раз — без солдат. Без всадников. Только двое: сам дон Альваро де Кастро-и-Мендоса, в чёрном камзоле без украшений, и адъютант дон Карлос с портфелем под мышкой.
Губернатор шёл пешком от крепости до причала. По жаре, по пыльной дороге. Без свиты. Без зонтика. Просто шёл и смотрел себе под ноги, будто считал камни.
— Уважать умеет, — сказал Иван Климов, провожая его взглядом. — Хоть и католик.
— Не путай уважение с расчётом, — ответил Мошкин, поправляя на поясе турецкий ятаган — единственное оружие, которое он оставил при себе.
Он спустился на берег первым. На этот раз в сапогах — Мария ночью стащила со спящего испанского солдата, а Мартын Сенцов подогнал по ноге. Жмут, малы, но лучше, чем босиком.
— Дон Альваро, — Мошкин склонил голову.
— Мошкин, — губернатор остановился в трёх шагах. — Я думал три дня. Не спал. Советовался с Мадридом по голубиной почте. Мне прислали ответ.
— И?
— И я скажу вам, как есть. — Он протянул руку к портфелю, но открывать не стал. — Вы мне не нужны. Вы мне опасны. Если я вас отпущу — турки узнают и потребуют ответа. Если я вас убью — мои солдаты будут молиться за упокой ваших душ, ибо подвиг вы совершили настоящий.
— Убить легче, — сказал Мошкин.
— Легче, — согласился губернатор. — Но я старый человек. В моём возрасте хочется не лёгкости, а правды.
Он открыл портфель. Достал лист пергамента, густо исписанный каллиграфическим почерком, с сургучной печатью внизу. Развернул. Протянул Мошкину.
— Здесь сказано, что вы и ваши люди находились на турецкой галере в качестве военнопленных, совершили побег, привели судно в нейтральный порт и сдали его испанским властям за вознаграждение. Всё законно. Всё по христианским обычаям.
Мошкин молчал. Анастасиос переводил, едва поспевая за губернатором, который говорил быстрее обычного — словно боялся, что передумает.
— Галера отходит испанской короне. Пушки — тоже. Информацию о турецких базах вы передадите моим офицерам сегодня же. Взамен я предоставляю вам судно для возвращения на родину.
Мошкин вскинул голову.
— Судно?
— Генуэзский торговый бриг «Санта-Мария делле Грацие». Идёт в Крым, к генуэзским факториям. Оттуда до русских земель рукой подать. Капитан получил указания подбросить вас до Каффы — остальное сами. Хотите — дальше сушей, хотите — морем. Это уже не моя забота. — Дон Альваро усмехнулся. — Но скажу честно: султан будет в ярости. Если его люди перехватят вас в море — не обессудьте. Моя ответственность кончается у выхода из Мессинской гавани.
Мошкин взял пергамент. Пальцы дрожали — он не мог их унять. Прочитал — по слогам, не всё понимая по-испански, но грек подтвердил: всё верно.
— Зачем? — спросил он. — Зачем вы это делаете? Денег вы с нас не получили. Выгоды — никакой. Сплошные риски.
Губернатор помолчал. Потом сказал тихо, так, чтобы слышал только Мошкин и, может быть, дон Карлос:
— У меня был сын. Младший. Попал в плен к алжирским пиратам. Умер в неволе. Никто его не спасал. Никто не вёл с ними переговоры. Потому что он был «всего лишь» одним из многих. — Дон Альваро посмотрел Мошкину в глаза. В его водянистых глазах вдруг загорелось что-то живое, больное. — Вы тоже «один из многих». Но вы дошли. Сорок два. Своими силами. Если я вас не отпущу после этого — значит, я предаю не только вас. Я предаю память своего сына. Идите, Мошкин. Бог с вами.
Он повернулся и зашагал обратно к крепости. Дон Карлос кивнул Мошкину — уважительно, на испанский манер, приложив руку к шляпе, — и двинулся следом.
Мошкин остался стоять на берегу с пергаментом в руках.
На палубу он вернулся как в тумане. Поднялся по трапу, прошёл мимо стрельцов, молчавших, как на допросе. Сел на капитанский стул. Посмотрел на небо.
— Ну?! — не выдержал Лукьянов.
Мошкин поднял пергамент.
— Генуэзский бриг. До Крыма. Бесплатно. Свобода, братцы. — Голос его сел — то ли от жажды, то ли от того, что комок в горле был размером с кулак. — Свобода.
Палуба взорвалась.
Иван Климов заорал что-то нечленораздельное и грохнул кулаком по мачте. Назар Жилин засмеялся — громко, страшно, как человек, который забыл, как смеяться. Мартын Сенцов заплакал, не стесняясь, вытирая слёзы культёй. Логин Макаров достал откуда-то краюху хлеба — припрятанную, сухую, — и молча разломил пополам. Половину отдал Мошкину.
— С победой, Иван.
— Не моя победа, — сказал Мошкин, принимая хлеб. — Наша.
Из каюты вышла Мария. Она не плакала. Она смотрела на него долгим тёплым взглядом — тем самым, который запоминают на всю жизнь.
— Идём домой, — сказала она.
— Идём, — ответил Мошкин.
Через два часа «Султанийе» отдала швартовы и под конвоем испанского фрегата вышла из Мессинской гавани. В открытом море турок не было — только синяя вода до горизонта.
Испанцы забрали галеру. Русские перебрались на «Санта-Марию делле Грацие» — старый, потрёпанный бриг с парусами в заплатках и капитаном, который смотрел на сорок два вооружённых мужика с опаской и уважением.
Мошкин встал на носу. Ветер трепал его волосы — отросшие за три дня свободы, седые на висках.
— Курс на Крым, — сказал он капитану.
— Курс на Крым, — ответил тот по-итальянски.
И бриг отчалил.
За кормой оставались семь лет. Оставалась галера, которую они сожгли у турецкого берега символически — подожгли, спустив на воду, и смотрели, как она горит, пока не ушла под воду. Оставалась Мессина, губернатор с больным сердцем, сорок две скамьи, на которых они гребли.
Впереди была Россия.
Эпилог. О чём молчат архивы
Их имена не попали в летописи. В разрядных книгах XVII века есть запись: «В 1642 году от турецкого плена отбились стрельцы Иван Мошкин с товарищами и пришли в Мессину с галерою».
Что было дальше — неизвестно.
В Крыму следы теряются. Некоторые историки полагают, что большая часть стрельцов добралась до русских границ и была расселена по южным городам. Согласно одному спорному источнику, Иван Мошкин получил поместье под Ельцом и умер в 1661 году, успев увидеть внуков.
Мария Хиониди упоминается только в одном документе — списке людей, дошедших до Мессины. Гречанка, «закону православного девица». Предположительно, она обвенчалась с Мошкиным в Каффе (современная Феодосия). Больше о ней ничего не известно.
Логин Макаров после возвращения занялся торговлей — не зря торговался в Мессине. Его потомки, по семейным преданиям, дожили до XIX века в Рязанской губернии.
Мартын Сенцов «отошел в монастырь, ибо увечность не позволяла ратно служить». Постригся под именем Мисаил, умер в 1670-х.
Назар Жилин, Иван Климов, Иван Лукьянов и остальные безымянные — растворились в веках, как сотни тысяч других русских людей, чьи имена не запомнила история, но чьи кости легли в землю, которую они защищали.
Дон Альваро де Кастро-и-Мендоса умер в 1648 году. Перед смертью просил похоронить его без пышности, потому что «у Господа все равны».
«Султанийе» затонула у берегов Сицилии в 1643 году, перевозя испанский гарнизон. Местные рыбаки говорят, что в ясные ночи на том месте видно слабое свечение — то ли гнилушки, то ли души сорока двух русских стрельцов, которые всё-таки вернулись домой, но оставили частичку себя в синем море.
Примечание автора:
Эта история — не вымысел. Все имена настоящие. События — из российских и итальянских архивов. Мошкин реально существовал, захватывал галеру, доходил до Мессины и возвращался в Россию. Остальное — реконструкция того, как это могло быть.
Потому что если хорошая история не рассказана, её нужно придумать так, чтобы она стала правдой.
И последнее.
Есть в разрядных книгах одна фраза, которая не даёт мне покоя. Рядом с именем Ивана Мошкина — приписка, сделанная другим почерком, позже, будто кто-то вспомнил и добавил на полях:
«Сего стрельца Бог помиловал. И людей его. Аминь.»
Поставим точку.
Конец.
Продолжение следует 👇
Но это будет уже совсем другая история
Читайте также на канале
Премиум подписка👇