Эту повесть я посвящаю всем, кто когда-нибудь оказывался на дне. И всем, кто протягивал руку.
Здесь нет выдуманных героев. Здесь есть жизнь — со всеми её шрамами, морозами, потерями и нежданными встречами. Я не случайно назвала главного героя Гариком. Это имя он выбрал сам, когда понял, что прошлое осталось где-то за горизонтом, а будущее ещё нужно выстроить, кирпичик за кирпичиком, из ничего.
Если вы откроете эту книгу, вы пройдёте путь от вокзальной теплотрассы до кухонного стола, где пахнет пирогами. Вы увидите, как человек, которого жизнь ломала не раз, каждый раз поднимался — не потому, что был сильнее других, а потому, что внутри у него горел огонь, который не могли погасить ни отчимов ремень, ни тюремная больница, ни три года на улице.
Это повесть о том, что семью можно найти даже тогда, когда кажется, что ты один во всём мире. О том, что прощение тяжелее обморожения, но оно единственное, что по-настоящему согревает. И о том, что самая большая роскошь на свете — это проснуться утром и знать: ты нужен.
Читайте не спеша. В каждой главе — зима, которая когда-нибудь обязательно сменится весной.
Спасибо, что вы со мной и с Гариком.
Автор
Часть первая.
Октябрь девяносто седьмого встретил Гарика на Южном вокзале. Точнее, он сам встретил октябрь, сидя на корточках у закопчённой стены привокзального туалета. Вчерашний дождь превратил гравий в жидкую кашу, и от этой каши пахло мазутом, мочой и прелыми листьями. Третий год его жизни «на маршруте» подходил к очередной зиме, и зима эта, судя по тому, как ныло сломанное когда-то ребро, обещала быть лютой.
Гарику было тогда тридцать два, но выглядел он на все пятьдесят. Борода, в которой свалялись окурки и солома, серое, в синих прожилках лицо, и глаза — неожиданно ясные, голубые, которые, казалось, жили отдельно от этого грязного, пропахшего перегаром тела. Эти глаза всегда улыбались. Даже когда в сорокаградусный мороз он спал на решетке теплотрассы, даже когда его избивали «черные риэлторы» за то, что он переночевал в подъезде «их» дома, в этих глазах теплился какой-то неистребимый, почти дурацкий свет.
Люди на вокзале шарахались от него. Для них он был безликой частью ландшафта, той самой «чертой», за которую можно не заглядывать. Но если кто-то из случайных попутчиков заговаривал с ним (обычно это были такие же пропащие, как он, или, наоборот, подвыпившие прохожие, ищущие собутыльника), Гарик оказывался удивительно складным рассказчиком.
— Эй, мужик, ты местный? — как-то спросил его водила-дальнобойщик, кинув ему половинку черствого батона.
—Я? — Гарик поднял голову и, жуя хлеб, ответил с улыбкой. — Я везде местный, братан. Я, считай, гражданин Союза нерушимого. От Сибири до Одессы-мамы.
Это была правда. Вся жизнь Гарика была длинной, изматывающей дорогой, с которой он так и не смог сойти.
Детство. Побеги.
Дом, в котором он родился, стоял на отшибе деревни в Псковской области. Дом этот пах сыростью, перегаром и постоянным, сосущим страхом. Отчим, которого мать привела, когда Гарику было пять, был мастером по дереву в колхозе, а дома — мастером по чужим жизням. Ремень, кулак, подвернувшаяся кочерга — всё шло в ход. Доставалось и матери, которая после побоев превращалась в молчаливую тень, и Гарику, который был «неродной обузой».
Уже в десять лет Гарик понял, что земля круглая и что если долго идти по шпалам, то можно оказаться там, где никто тебя не ударит. Первый раз он уехал на товарняке в Одессу. Его манило море. Он видел его только на картинке в букваре, но ему казалось, что соленая вода смоет с него липкий страх. В Одессе он скитался по пляжам, ночевал в заброшенных санаториях, питался виноградом и помидорами с базара, пока его не находила милиция.
Мать приезжала за ним всегда сама. Она плакала, обнимала его, целовала грязные пальцы, везла обратно в деревню. Дома отчим, не говоря ни слова, брался за ремень. «За побег», — коротко бросал он.
Гарик убегал снова. В тринадцать лет он уже знал расписание всех поездов, идущих на юг, знал, где можно спрятаться от проводников на багажной полке, и знал, в каких подворотнях Привоза можно переночевать без риска быть ограбленным. Одесса стала его второй родиной, родиной свободы, которую у него тут же отнимали.
Мать, сама того не желая, передала ему свою судьбу. Она так и не ушла от мужа, родила ему сына и дочь — «совместных», как говорили в деревне. Гарика в доме постепенно становилось всё меньше. Сначала он спал на веранде, потом в бане. А в шестнадцать, получив паспорт, он ушел окончательно. Не прощаясь.
Сибирь. Надежда.
Армия стала для него первой нормальной жизнью. Там кормили, там был режим, и там никто не бил просто так, без причины. После дембеля он, как и многие в те годы, рванул на "длинный рубль" — в Сибирь. Строил мосты, валил лес, работал на бетонном заводе. Гарик был невысоким, но крепким, как корень, и работал с какой-то бесконечной благодарностью.
Там же, в сибирском городке, он встретил её. Светлую, тихую девушку, которая не шарахалась от его мозолистых рук и неуклюжих ухаживаний. Они поженились. Ему казалось, что кошмар кончился. У него была своя комната в общежитии, была жена, была работа. Он был добр — слишком добр для того времени. Он мог отдать последнюю рубашку соседу-алкашу, который плакался на жизнь, и искренне не понимал, когда жена злилась из-за этого.
Но в девяностые годы для такой доброты места не было. Завод закрыли. Зарплату задерживали на месяцы. Началась полоса, которую он сам потом называл «черной круговертью».
Однажды зимой, пытаясь заработать копейки на лесовозе, он попал под завал. Тяжеленная сырая лиственница рухнула на него. Спину скрутило чудовищной грыжей, ноги обморозил, пока лежал в снегу в ожидании помощи.
Больница.
Он очнулся в больнице с одним ощущением: его больше нет. Тело было чужим, тяжелым, непослушным. Врачи сказали жене: «Готовьтесь, ходить не будет». Грыжа защемила нерв, ноги отказывали.
Жена продержалась полгода. Потом собрала вещи и уехала к матери в другой город. Она была молодая, она не подписывалась на роль сиделки для практически обездвиженного инвалида. Гарик не злился. Он всегда умел прощать, потому что с детства привык, что близкие люди делают больно. Он только попросил:
—Света, хоть папиросы мне оставь на тумбочке.
Год он не ходил. Отлежал пролежни, выучил наизусть все трещины на потолке палаты, научился есть, сидя на кровати, одной рукой. Врачи качали головами, глядя на его упрямство. Ему предложили инвалидное кресло, и он на нем сначала выезжал в коридор, потом на крыльцо. Он не озлобился, а наоборот, стал шутить еще больше, доводя медсестер до истерического смеха своими байками про Одессу и стройки.
А потом случилось чудо, которое врачи называют «упрямством организма», а верующие — «милостью божьей». Одна пожилая санитарка, жалевшая его, приносила ему травяные настои и заставляла делать упражнения. Через год Гарик, шатаясь и цепляясь за стены, вышел из больницы. Он ходил. Плохо, хромая, с болью в пояснице, но ходил.
Добрые люди — старушка, у которой он снимал угол — приютили его. Он начал работать на рынке. Ткани. Он разворачивал тяжелые рулоны драпа и шелка, помогал местным «челнокам». На рынке его любили за характер. Если нужно было подвинуть машину, отбить место у наглых рэкетиров (время было лихое), Гарик не лез с кулаками, а подходил с улыбкой и мог заговорить кого угодно.
Именно там, на рынке, случилась история с замужней женщиной. Красивой, ухоженной, торговавшей обувью. Она тянулась к его внутренней силе, к той странной радости, которую он излучал, несмотря на хромоту и дешевый пиджак. Гарик знал, что это грех, знал, что муж у неё «авторитетный» человек, но удержаться не мог. Жизнь, которая несколько раз отбирала у него всё, наконец-то подарила тепло. Это продлилось недолго. Муж узнал, приехали «братки». Гарика предупредили: либо вали из города, либо будешь лежать в бетоне.
Он ушел. Снова, как в детстве, собрал узелок и ушел. Только теперь ему было за тридцать, денег не было, ноги болели, а впереди был путь длинною в три года, которые он проведет на улице. В тот же октябрь, что встретил его на вокзале.
Но перед тем как уйти, он переболел туберкулезом. Открытая форма. Снова больница, снова «палочка Коха», которую он подхватил, скорее всего, от тех, с кем ночевал в подвалах. Два месяца в диспансере, где стены были выкрашены известкой, а воздух пах смертью. Его вылечили. Организм, прошедший сквозь холод, побои и неподвижность, снова выкарабкался.
И вот теперь он здесь.
Гарик сидел на корточках, перебирая содержимое своего мешка. Три года скитаний — это школа. Он знал, где сегодня «наливают» за помин души, где на хлебозаводе выбрасывают черствый батон, а где в подвале теплотрассы сухо и можно поставить картонку, чтобы спать на спине, потому что на боку давит грыжа.
Рядом с ним на корточки присел такой же пропойца, с которым они делили вчера бутылку «бормотухи».
—Гарик, а Гарик, — прошамкал тот. — Правда, что ты, говорят, в Сибири на ногах стоял? Дом имел?
Гарик посмотрел на свои обмороженные,скрюченные пальцы, обмотанные тряпками, и усмехнулся.
—Дом, Серега, это там, где тебя ждут. А так... я сейчас дома. Везде.
Он не врал. Для него весь этот огромный, жестокий, пахнущий выхлопными газами и свободой город стал большим домом. И он знал, что, как и в детстве, однажды за ним приедут. Только теперь ему некого было ждать.
Вдалеке, на перроне, милиционер гнал куда-то молодого парня с тощим вещмешком. Гарик проводил его взглядом и покачал головой.
—Смотри, Серега, еще один «путешественник» поехал. Счастья ищет. А счастье, оно не там, где тепло или сытно, Серега. Счастье — это когда ты внутри себя не замерз.
—А ты замерз? — спросил напарник.
—Я? — Гарик прищурил свои светлые глаза, глядя на хмурое, свинцовое небо. — Нет, брат. Я пока внутри горю.
И это была чистая правда. Потому что только огонь внутри мог заставить человека, который потерял всё, который год не ходил, который победил чахотку и три года спит на вокзалах, просыпаться каждое утро и снова искать этот черствый батон и ту самую теплотрассу, где сегодня можно будет вытянуть ноги.
Конец первой части.
Часть вторая. Тепло
Та зима выдалась на редкость злой. Морозы под сорок стояли больше месяца, и даже собаки, которые обычно бегали стаями вокруг мясокомбината, сбивались в кучу под мостами и жалобно выли. Гарик выживал по своей системе: ночь на теплотрассе, день в оживальных — так называли подвалы, где трубы проходили близко к поверхности и можно было, прижавшись спиной к горячему металлу, чувствовать, как кровь оттаивает в жилах. Но система дала сбой в середине февраля.
Он отморозил ноги. Не в первый раз, но на этот раз серьёзно. Сначала пальцы перестали гнуться, потом он перестал их чувствовать. Два дня он ползал по сугробам в районе элеватора, где стояли брошенные вагончики, пытаясь найти хоть какую-то дверь. Третий день его нашли работники элеватора — сердобольная вахтёрша тётя Зина увидела в камеру наблюдения, как что-то черное шевелится у забора. Вызвала «скорую».
В приёмном покое городской больницы, когда с него сдирали смерзшиеся портки, фельдшер присвистнул:
—Ну, мужик, везучий. Ещё день — и ампутация.
Гарик, у которого зуб на зуб не попадал от боли, когда отогревалась ткань, выдавил сквозь сжатые челюсти:
—Везучий? Я, доктор, трижды везучий. Мне бы ещё разок повезло — и я в рай.
Лечили его долго. Три месяца палата, потом реабилитация. И снова, как в Сибири, он стал учиться ходить заново. Но на этот раз рядом не было жены, не было санитарки с травами. Была только палата на шестерых, где лежали такие же, как он, — сбитые жизнью мужики, которые днём спорили о политике, а по ночам плакали, уткнувшись в подушку.
Именно здесь, в больнице, случилась встреча, которая перевернула его тогдашнее существование. К ним в палату положили пожилого мужчину, Степаныча, бывшего директора мясокомбината. Степаныч был из тех, кто в девяностые «потерял всё»: завод отжали, жена ушла к новому русскому, а сам он спился и опустился. Теперь у него была гангрена на ноге, и он готовился к ампутации.
Гарик и Степаныч разговорились. О жизни, о потерях, о том, как человек, который был всем, оказывается никем. Степаныч пил горькую, проклинал бывших партнёров, правительство, судьбу. Гарик слушал, а потом сказал тихо:
—Степаныч, ты зря на них злишься. Они тебя уже забыли. А ты сам себя не забывай. Нога — это, конечно, серьёзно. Но голова-то на месте. Ты же понимаешь в мясе, в торговле. Пока голова работает, человек живой.
Степаныч посмотрел на него мутными глазами, и что-то в этих светлых, чистых глазах Гарика его зацепило. Через неделю Степаныч перестал пить (насколько это было возможно в больнице), начал просить у знакомых телефон, звонить старым связям. А когда Гарика выписали, Степаныч, которому ампутацию, к счастью, отложили, сказал:
—Гарик, ты куда сейчас?
—Туда же, откуда пришёл, — усмехнулся Гарик. — На маршрут.
—Нет, — сказал Степаныч твёрдо. — Я тебя знаю неделю, но ты — золотой человек. У меня есть знакомый на Центральном рынке, нужны толковые продавцы. Пойдёшь? Жильём пока у меня перебьёшься, комната есть пустая.
Гарик помолчал.Предложение было неожиданным. Он привык, что в этой жизни рассчитывать можно только на себя, да и то с большой натяжкой. Но Степаныч смотрел на него с такой надеждой, словно Гарик был его последним шансом на то, чтобы верить в людей.
—Ладно, — сказал Гарик. — Попробуем. Только я предупреждаю: у меня спина больная, долго стоять не могу.
—Стул будет, — отмахнулся Степаныч.
Рынок.
Так Гарик снова оказался в торговле. Но на этот раз не в Сибири, а в большом областном центре на юге России. Рынок был огромным, шумным, многонациональным. Торговали всем: от импортных курток до домашней сметаны. Степаныч пристроил Гарика в павильон к своему старому компаньону — толстому, добродушному армянину по имени Рубен. Рубен торговал тканями: ситцем, бязью, подкладочным шёлком, которые привозил из Иванова.
Гарик быстро освоился. Он мог с ходу назвать метраж, не глядя на этикетку, мог посчитать стоимость скидки в уме, а главное — он умел разговаривать с покупателями. Не навязчиво, не с той утомительной зазывностью, которой грешили молодые продавцы. Он подходил к делу с лёгкой, доброй усмешкой.
— Женщина, вы смотрите, какая прелесть. Это не просто ситец, это ивановский ситец, он и через сто стирок будет радовать. Берите на платье дочке, не ошибётесь.
—Да у меня денег только на отрез, а надо на два платья, — сомневалась покупательница.
—А вы возьмите с запасом. Я вам уступлю, потому что вы мне напоминаете мою сестру, — Гарик лгал легко и беззастенчиво, но в его голосе было столько тепла, что женщина таяла и брала больше, чем планировала.
Рубен, наблюдая за ним из своей конторки, довольно кивал:
—Гарик, ты молодец. Ты не продавец, ты психолог. Давай, я тебе зарплату подниму?
Гарик жил у Степаныча. Тот после больницы снял небольшую двушку в хрущёвке на окраине. Гарику досталась маленькая комната, где стояла раскладушка, старый шифоньер и висела лампа без абажура. Но для человека, который три года спал на картонке в подвалах, это был дворец. Первые две недели он просыпался каждую ночь в холодном поту, не понимая, где находится, хватал руками воздух, ощупывая стены. Потом привык.
Степаныч, который всё-таки потерял ногу (операцию сделали через месяц после выписки), стал его своеобразным наставником. По вечерам они сидели на кухне, пили дешёвый чай с баранками, и Степаныч учил Гарика азам предпринимательства: как считать выручку, как общаться с проверяющими, как не подставляться.
—Ты, Гарик, главное — не будь слишком добрым. Тебя съедят, — наставлял Степаныч, стуча культей по полу.
—Степаныч, а я не добрый, — улыбался Гарик. — Я просто знаю, что человеку, кроме куска хлеба, иногда нужно доброе слово. От этого его кусок хлеба вкуснее становится.
Степаныч только качал головой,но спорить переставал.
Женщины.
На рынке, конечно, хватало женщин. Молодые «челночницы», разведёнки, вдовы, которые тянули на себе торговлю и семьи. Они смотрели на Гарика по-разному. Кто-то — с жалостью (хромой, худой, одет бедно), кто-то — с интересом (глаза, эти его удивительные глаза). Но Гарик был осторожен. Сибирская история с замужней женщиной оставила не только шрам на душе, но и понимание: с чужими жёнами лучше не связываться, особенно в торговых кругах.
Однако судьба, как назло, подкинула ему очередное испытание. Рядом с его павильоном, через проход, торговала трикотажем Вера. Высокая, смуглая, с тяжёлыми руками, которые привыкли к любой работе. Ей было под сорок, она развелась с мужем-алкоголиком года три назад, растила сына-подростка. Вера была молчаливой, суровой женщиной, но Гарика она заинтересовала тем, что никогда не просила у него ничего. Ни скидки, ни помощи, ни сигареты. Только иногда молча кивала.
Однажды случился переполох на рынке. Наехали «крышеватели» — лихие ребята из девяностых, которые до сих пор собирали дань. Они подошли к Вере, потребовали «долю». Вера, вспылив, послала их матом. Те схватили её лоток, выкинули трикотаж в грязь. Гарик, который сидел в своём павильоне, увидел это, вышел на проход и встал перед Верой. Без криков, без угроз. Он просто посмотрел на главного из наехавших — молодого бычка с золотой цепью — и сказал тихо:
—Ребята, вы бы отошли. Женщина одна, сына растит. Вы же умные люди, понимаете: с неё взять нечего, кроме как скандал. А скандал вам не нужен, рынок уважать перестанет. Идите, я вас чаем угощу.
Бычки опешили. Обычно им либо платили, либо дрались, либо звали «своих». А тут какой-то хромой мужик предлагает чай. Главный хмыкнул, окинул Гарика взглядом и, не найдя в нём страха, махнул рукой своим:
—Пошли. Не связывайтесь с убогими.
Вера после этого случая посмотрела на Гарика по-новому. В её глазах появилось то, что он боялся увидеть: благодарность, переходящая в нежность. Он попытался отшутиться: «Вер, ну что ты, я ж не герой, просто чайник вскипятил». Но Вера не отступала. Она стала приносить ему обед в пластиковом контейнере: борщ, котлеты, картошку. Гарик отказывался, но Вера ставила контейнер на прилавок и уходила.
Однажды, после тяжёлого дня, когда Гарик еле волочил ноги (грыжа давала о себе знать, и спина болела так, что он не мог разогнуться), Вера зашла за ним в подсобку. Не говоря ни слова, положила его на старый диван, нашла в аптечке мазь и начала массировать спину. Руки у неё были сильные, горячие. Гарик лежал, уткнувшись лицом в спинку дивана, и чувствовал, как отступает боль, и как вместе с болью отступают все его запреты.
— Вера, ты чего делаешь? — прошептал он, не оборачиваясь.
—Ничего, — глухо ответила она. — Человеку помогаю.
Так начался их роман. Тихий, без лишних слов. Вера не задавала вопросов о прошлом, не выпытывала, где он был и что делал. Она просто принимала его таким, какой он есть: хромым, с больной спиной, с вечной улыбкой и с бездонной добротой внутри. Гарик впервые за много лет почувствовал себя не «бомжом Гариком», не «продавцом тканей», а просто мужчиной, которого любят.
Они встречались полгода. Вера перетащила его от Степаныча к себе (Степаныч только обрадовался: надоел, мол, твой храп). Гарик пытался помогать по хозяйству, но спина часто подводила, и он сидел на кухне, чистил картошку, рассказывал её сыну Димке смешные истории из своей жизни, которые тщательно фильтровал, убирая всё самое страшное.
Всё шло к тому, чтобы узаконить отношения. Вера намекала, Димка называл его «дядь Гарик», рынок уже считал их парой. Но Гарик внутренне сопротивлялся. Он боялся, что его прошлое — улица, туберкулёз, тюремные больницы — в любой момент вылезет наружу и разрушит эту хрупкую, такую тёплую жизнь.
И оно вылезло.
Рецидив.
Осенью Гарик начал кашлять. Сначала по утрам, потом всё чаще, потом с кровью. Он знал этот кашель. Палочка Коха, которую он подхватил несколько лет назад, не была побеждена окончательно. Организм ослаб — сказались и холод, и недоедание прошлых лет, и постоянное напряжение на рынке. Врачи в тубдиспансере развели руками: открытая форма, срочная госпитализация.
Вера, узнав диагноз, не отшатнулась. Она приходила в диспансер каждую неделю, передавала передачи, стояла под окнами. Но Гарик видел, как она устала. И видел страх в глазах её сына. Туберкулёз — это не простуда, это изоляция, это страх заразиться, это стыд, который в маленьком городе прилипает намертво.
Он лежал в палате, смотрел на белёный потолок и принимал решение. Такое же, какое принимал уже не раз: уйти, чтобы не тащить за собой других. Когда Вера пришла в очередное воскресенье, он сказал ей, глядя в сторону:
—Вер, ты это... не ходи больше. Я тут надолго. И потом, знаешь, мне после выписки на юг надо, к морю. Врачи сказали, воздух нужен. А ты здесь, у тебя работа, сын. Не тяни меня, я сам по себе человек привычный.
Вера заплакала. Она понимала, что это неправда, что он её отталкивает, чтобы спасти. Но сил спорить у неё уже не было. Полтора года она тащила на себе и рынок, и сына, и его болезни. Она вышла из больничного коридора, выкурила сигарету у крыльца и больше не пришла.
Гарик пролежал в диспансере четыре месяца. Когда его выписали — чистым, с твёрдой ремиссией — ему было некуда идти. Степаныч к тому времени переехал к дочери в другой город, Вера… к Вере он идти не захотел. Он забрал из камеры хранения свой старый мешок, который чудом сохранил, и вышел на вокзал.
Опять на улице.
Так начался его новый «маршрут», второй по счёту, но на этот раз он был старше, больнее и, как ни странно, спокойнее. Гарик уже не боялся улицы. Улица была его стихией, хоть и смертельной. Он знал все ходы и выходы, знал, где можно помыться в железнодорожных туалетах, где дают еду в церкви, а где лучше не соваться, чтобы не отобрали последнее.
В городе, где он остался, его знали. Рыночные торговцы, увидев его через год, качали головами: «Гарик, ты чего? Возвращайся! Рубен тебя возьмёт». Но Гарик не возвращался. Ему казалось, что он приносит несчастье всем, кто к нему приближается. Сначала Степаныч потерял ногу, потом Вера чуть не заразилась туберкулёзом. Он стал отшельником среди бомжей, держался особняком, помогал советом новичкам, но никого близко не подпускал.
Три года — снова три года. Они пролетели как один длинный, холодный день. Гарик сменил десяток вокзалов, сотни подвалов, выжил после того, как его избили грабители (отняли рваный полушубок, оставив в одной фуфайке при минус двадцати), переболел воспалением лёгких, которое лечил сам, корой осины и водкой, и снова вышел в люди.
В конце этих трёх лет он выглядел ужасно. Борода до пояса, лицо в морщинах, глаза запали, но в них по-прежнему горел тот самый неугасимый свет. Он уже не пил, потому что понял: водка на холоде убивает быстрее, чем голод. Он просто существовал, перетекая из одного тёплого места в другое.
Однажды весной, когда снег уже сошел и запахло землёй, Гарик сидел у железнодорожного моста, перебирал тряпки в своём мешке и вдруг почувствовал, что больше не может. Не физически — физически он мог ещё долго. А сердцем. Сердце, которое он так старательно прятал за улыбкой, вдруг заныло такой тоской, что он заскулил, как побитая собака.
— Господи, — сказал он вслух, глядя на пробегающие над головой поезда. — Зачем я живу? Ты мне скажи. Я уже и не знаю.
Ответа не было. Только стучали колёса. Но через три дня случилось то, что Гарик потом называл «чудом на рельсах». К нему подошёл молодой парень в форме железнодорожника, посмотрел на него, прищурился и спросил:
—Вы Гарик? Тот самый, что на рынке раньше работал?
—Ну, бывало, — настороженно ответил Гарик.
—Вас Вера ищет. Уже месяц по вокзалам бегает. Сказала, если увижу — передайте, чтобы возвращался. Сын её в армию ушёл, она одна. И... — парень замялся, — она говорит, что любит вас. И что ей всё равно на ваши болячки.
Гарик опустил голову. Из глаз, которые не плакали уже лет пять, потекли слёзы. Он вытер их грязным рукавом, поднялся, опираясь на палку, и побрёл в сторону города. Не на рынок. Не к Вере сразу. Он побрёл в баню.
Конец второй части.
Если вам отозвалась история Гарика — подписывайтесь 👍 ставьте лайк ❤️, так вы помогаете появляться новым главам.
#Гарик #повесть #жизненныеистории #силадуха #продавецсчастья #дорогадомой 🌟🙏✨