Часть 12. Глава 25
Заляпанный грязью «УАЗик», когда-то выкрашенный в зелёный камуфляж, который давно выцвел, и накрытый сверху антидроновой сеткой, полз по разбитой просёлочной дороге. Прикрытие ударов с воздуха (какой-то особенной защитой оно не было, скорее рассчитанное на то, чтобы запутать гаджет и не дать ему возможности удариться в автомобиль) колыхалась на ветру – тяжёлая, с металлизированной нитью, сеть она не хлопала, а глухо гудела, словно предупреждала о чём-то. Таисия Петровна сидела на переднем сиденье, обеими руками вцепившись в скобу над бардачком. Пальцы побелели от напряжения.
Машину швыряло на ухабах так, что зубы клацали. Весна в этих краях – не ласковое солнышко и ручьи, а кисель по колено, размокший чернозём, перемешанный с осколками кирпича и бетона от разбитых домов. Дорога была пуста. Только далеко слева, за полосой голых ещё перелесков, глухо ухало – то ли арта работала, то ли небо хмурилось грозой. Водитель, молодой безусый парень с нашивками сержанта, молчал, сосредоточенно глядя вперёд, стиснув зубы и вцепившись в руль.
Таисия Петровна смотрела через лобовое стекло и тоже молчала.
Тряска отдавалась в позвоночнике ноющей болью, той самой, что поселилась там после памятной командировки на Кавказ и с тех пор никуда не уходила. Сорок девять годков бабе, а она снова трясётся по ухабам, словно и не было за плечами мирных лет, званий, надежд на покой. Майор медицинской службы. Звучит солидно, хотя давно могла бы быть п-ком, если бы не характер. Жёсткий, прямолинейный, упрямый.
Впереди, километрах в трёх, угадывались серые холмы, от которых, судя по карте, до нового места службы оставалось примерно километров десять. Хотя, может, что-то изменилось.
– Долго ещё, сынок? – спросила она, глянув на водителя.
– Да нет, товарищ майор, – мотнул головой водитель. – Вот проскочим низинку, а там уже прямая до развязки. Минут сорок, если не засядем в грязи.
– Если не засядем, – хмыкнула Рубцова. – Добро.
Она отвернулась к окну. Тело привычно напрягалось перед каждым ухабом, но мысли уже ушли далеко.
«…А ведь могла бы сейчас сидеть в ординаторской. Тепло, светло, кофе в чашке. И как же кайфово слышать порою: “Таисия Петровна, вы как всегда правы”. Заведующая отделением экстренной хирургии окружного военно-клинического госпиталя – не хухры-мухры. Двадцать лет она выгрызала себе это место. Двадцать лет доказывала, что баба в хирургии – не «сестрёнка подай-принеси, вон пошла отсюда», не девочка на побегушках, а полноправный хирург. «Хирург от Бога», – как сказал когда-то старик Левченко, её первый наставник, Царствие ему небесное.
А началось всё, собственно, с фельдшерского училища в захолустном городке, куда она поступила не по призванию, а потому что вариантов было ровно два: либо на ткацкую фабрику, либо рожать от местного тракториста и мыкать век. Мать сказала тогда: «Иди в медицину, Тайка, там всегда хоть кусок хлеба, хоть угол». И она пошла.
В училище её боялись. Девятнадцатилетняя деваха – косая сажень в плечах, руки как у мужика, голос командирский. Она могла прикрикнуть на однокурсницу так, что та роняла пробирки. Но когда на третьем курсе их вывезли на практику в районную больницу, и случился тот обвал на стройке, именно она, девятнадцатилетняя Тайка, единственная не растерялась. Пока остальные бились в истериках и блевали по углам, да в обмороках валялись, она уже накладывала жгуты, слушая, как доктор со «Скорой помощи» рычит на нее сквозь зубы: «Здесь держи, дура криворукая!» Именно тогда она впервые поняла: кровь – это не страшно, потому что её можно остановить и восполнить. Страшно – когда ничего не делаешь, потому что в этом случае, скорее всего, пациенту карачун.
Потом был медвуз. Пришлось тяжко, потому что работала. Днём – лекции, учебники до рези в глазах. По вечерам и ночью – перевязки, капельницы, ночные дежурства в травматологии. На свидания не ходила, в кино не была ни разу за все шесть лет. Сокурсницы крутили романы, выскакивали замуж, рожали. Она только смеялась. Куда ей семья? У неё больные, график и цель – стать хирургом.
Цель была достигнута в двадцать семь, когда её взяли ординатором в хирургию ВКГ. Заведующий тогда, старый Левченко, глянул на неё поверх очков и сказал: «Баба в хирургии – либо дура, и тогда ей здесь делать нечего, либо золото. Докажи, что второе». И она доказывала. Каждый день. Двадцать лет.
За это время Таисия так и не вышла замуж. Был, правда, в двухтысячном один майор-танкист в госпитале после ранения. Красивый, зараза, лежал с перебитой ногой, а она его выхаживала. Он смотрел на неё такими глазами, что даже у неё, каменной, сердце давало сбой. Но выписался и уехал. Написал два письма. Потом замолчал. Она не искала. Гордость, или что-то другое, но не искала. Сказала себе: «Значит, не судьба». И задвинула эту мысль далеко, в ту же коробку, куда складывала всё лишнее, ненужное в работе.
А работа была всегда.
В первую свою кампанию она попала вскоре после той истории с выхоженным раненым. Тогда всё только начиналось на южных рубежах, и в ВКГ пришла разнарядка: отправить хирурга. Стали всем коллективом выбирать, кого бы туда отправить, поскольку приказывать начальство боялось: после такого, как правило, люди просто писали рапорт об отставке. Желающих из числа мужчин не нашлось. Тогда Рубцова подняла руку и сказала: «Я поеду». Все уставились на нее, как на умалишенную. Но отговаривать не стали, внутренние поддавшись мысли «Лучше пусть она, чем я. К тому же одинокая и бездетная. Такой помирать не страшно».
Старенькая мать, когда дочь сообщила о своём решении, плакала в трубку: «Куда ж ты, Тайка, там же убить могут!» Она ответила своё обычное, грубоватое: «Мам, кому-то надо. Не мальчишек же там без меня бросать».
Провинциальный город. Госпиталь. Палатки, продуваемые всеми ветрами. Привычные медицинские и человеческие запахи. Она не боялась, потому что некогда было: работала сутками. Иногда казалось, что стол операционный – это её единственное место в мире, где всё ясно и понятно. Скальпель, зажим, отсос. Здесь она царица. Здесь смерть отступает, потому что Таисия Петровна Рубцова ей приказывает.
Именно там хирург поняла про себя главное: она в свое время сделала правильный выбор, когда пришла в ВКГ. Потому что в мирной жизни ей тесно. Там надо быть вежливой, улыбаться начальству, писать отчёты, ходить на совещания. А здесь – только дело, руки и бесконечные «доверни», «тампон», «готово».
Второй раз Рубцова оказалась на Кавказе в две тысячи втором – опять палатки, горы и мальчишки, которых привозили к ней в заляпанной грязью и бурыми пятнами технике. Потом была продолжительная командировка в Сирию – песок, вертолётные винты и лица ребят, которых она уже и не чаяла увидеть живыми, но вытаскивала, вытягивала, вымаливала у смерти одного за другим.
За эти годы доктор Рубцова заработала не только звания и медали. Она заработала авторитет. Тот самый, который невозможно купить. Он пахнет антисептиком и держится на простой истине: Таисия Рубцова своих не бросает. Она спасёт, вытащит, даже если все уже опустили руки. И плевать ей на инструкции, на регламенты, на субординацию. Когда вопрос стоит – жизнь или смерть, доктор выберет жизнь и пойдёт ради этого на что угодно.
Наверное, именно это и двигало её по службе всё это время. Правда, очень медленно, без резких скачков. К сорока девяти годам она была заместителем начальника крупного армейского госпиталя – солидная должность, своё хирургическое отделение, налаженный быт, уважение коллег. Многие на её месте уже думали бы о пенсии, о тихой старости где-нибудь у моря, до которого рукой подать. Но не она.
А потом внезапно, как это всегда бывает, всё переменилось. В середине марта её вызвал к себе начальник медицинской службы округа г/м-р Стрельников – старый знакомый, они пересекались ещё на Кавказе во вторую кампанию, он тогда был п-ком и курировал полевые медучреждения. Рубцова уважала его скупо, но крепко – за то, что не прятался за чужими спинами и в медицине понимал толк, хотя сам давно не практиковал.
Разговор был короткий, как доклад на утреннем построении.
– Таисия Петровна, – сказал Стрельников, глядя ей прямо в глаза, – разговор конфиденциальный, пока без приказов. Знаю, что ты не рвёшься отсюда. Но ситуация такая, что выбирать не приходится.
Она молча кивнула. Знала, что если Стрельников начинает так – значит, дело серьёзное.
– Прифронтовой госпиталь номер такой-то, – продолжил он. – Слышала?
– Краем уха, – ответила она. – Модульный, хорошо работают. Говорят, стабильный поток тяжёлых «трёхсотых».
– Это мягко сказано, – хмыкнул г/м-р. – Поток такой, что персонал порой спит по три часа в сутки. Но дело не в этом. Начальник там был – п-ник Романцов. Слышала о таком?
– Нет, – Рубцова покачала головой. – Фамилия незнакомая.
– Вот и хорошо, что незнакомая. Потому что человек этот… Извини за прямоту. Бывший завполиклиникой где-то в Тульской области. В армию попал по лимиту, как говорят, – блат, связи, всё такое. «За ленточку» его отправили, видимо, в расчёте на то, что остепенится, поумнеет и тому подобное. Не случилось.
Стрельников помолчал, словно подбирая слова.
– Жуликоват оказался, Таисия Петровна. Тащил так нагло, что у меня волосы дыбом встали, когда материалы проверки увидел. Лекарства списывал, перевязочные средства – налево. Гуманитарную помощь, которую волонтёры везут, и ту умудряется распродавать. Понимаешь, что это значит?
Рубцова понимала. Это значило, что всё это не доставалось раненым.
– И что с ним стало?
– Отправили в отставку.
– Почему не посадили? – спросила она глухо.
– Потому что не пойман – не вор, – развёл руками г/м-р. – У него там всё было схвачено. Документация – идеальная. Склады – по учёту. А то, что на этих складах пусто – так это, видите ли, «объективные трудности снабжения». Проверка пришла, проверка ушла, а Романцов остался. И продолжал своё дело. Ну, совсем недавно совершил одну большую глупость.
– Можно узнать какую?
– Стрелялся на дуэли со своим подчиненным.
– И убил его.
– Нет, оба отделались легкими ранениями. Но тот второй потом совершил подвиг и вытащил двух командиров из-под огня. Романцова уже просто потихоньку убрали. Тихо, без шума, «по состоянию здоровья», с сохранением звания и пенсии. А госпиталь остался без начальника.
В кабинете повисла тишина. Рубцова смотрела в окно, за которым шумел весенний город, и думала о том, что битва с врагом – это не только пули и осколки, а прежде всего люди. Даже такие, как этот Романцов. И тот, второй, с кем он стрелялся. Каждый делает свой выбор.
– Таисия Петровна, – Стрельников прервал молчание. – Я тебя знаю двадцать лет. Ты хирург от бога и отличный командир. И я хочу, чтобы именно ты навела там порядок. Не как следователь, не как ревизор, они и без тебя найдутся, а как грамотный начальник. Потому что если там сейчас не появится человек, который поставит дело на первое место, а себя на десятое, – госпиталь развалится. Мне бы этого очень не хотелось. Потому что помимо Романцова там работают действительно талантливые люди.
Она повернула голову и посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом.
– Когда выезжать?
Г/м-р улыбнулся впервые за весь разговор – коротко, одними уголками губ.
– Вчера, – сказал он. – Приказ уже готов. Ты уж прости, что без твоего ведома, но я не сомневался, что согласишься.
Так она и получила назначение. Прифронтовой госпиталь. Тридцать километров до линии боевого соприкосновения. Повышение по факту – теперь она не заместитель, а начальник. Полноправный. Единоличный. Но вместо радости – холодная, ясная собранность перед прыжком в неизвестность.
Мать, узнав, сказала по телефону с привычной горечью: «Опять ты, Тайка, на рожон лезешь». А она ответила: «Мама, это моё место. Другого у меня нет».
«УАЗик» резко качнуло на повороте, и Рубцова с силой вцепилась в скобу. Водитель выругался сквозь зубы, выворачивая руль. Машина выползла на относительно ровный участок и покатила веселее.
Таисия Петровна взглянула на свои руки. Пальцы короткие, крепкие, ногти старательно острижены. На правой – старый шрам от осколка. Она помнила тот день: маленький кусочек металла вошёл в кисть, когда она зашивала раненого. Даже не заметила сначала. Только когда алым залило перчатку, чертыхнулась, попросила сестру наложить шов и продолжила работать, пока не закончила операцию.
Такие руки были у её матери. У бабки. У всех женщин их рода – большие, сильные, созданные для работы, а не для нежностей. Она никогда не носила колец – мешали. И маникюр делала однажды, на выпускной в медучилище, да и тот срезала на следующий день.
Что ждёт её в новом госпитале? Пока неясно. Данные скудные: модульный, вполне современный, недавно пережил большие повреждения. Персонал – сборная солянка: кто-то из гражданских, кто-то кадровый. Условия – преимущественно полевые. Снабжение хорошее, налаженное. Раненые – потоком, иногда по двадцать-тридцать человек в сутки.
А за спиной – примерно два года хозяйствования п-ка Романцова, в течение которых госпиталь, судя по всему, не жил, а выживал. Какие там сейчас запасы? В каком состоянии операционная? Что за люди остались и как они относятся к происходящему? Этого не знал никто. Даже Стрельников, при всей своей осведомлённости, разводил руками: «Приедешь – увидишь. Я на тебя надеюсь».
Рубцова встряхнула головой, отгоняя лишние мысли. Нечего гадать. На месте разберётся. Главное – въехать, представиться, принять дела. И сразу – в операционную. Потому что хирург узнаёт госпиталь не по бумагам, а по состоянию уровню профессионализма персонала. Если медики работать умеют, остальное можно исправить.
Впереди, наконец, показались первые признаки цивилизации: разбитый указатель с потускневшей надписью, пара покосившихся столбов электропередачи.
– Почти приехали, товарищ майор, – оживился водитель. – Вон она, деревня эта. Сейчас проедем, а там уже рукой подать.
Рубцова молча кивнула. Она смотрела на приближающиеся дома, на серое, низкое небо, на грязь, перемешанную со следами гусениц. Где-то там, за этими строениями, её ждали раненые. Её мальчики. Её сынки. Те, кому она нужна не просто как врач, а как мать. Как командир. Как последняя надежда.
Машина свернула на ухабистый просёлок и, подпрыгивая на колдобинах, покатилась к виднеющимся впереди воротам, за которыми угадывались модульные строения. КПП встретил их офицером, который долго сверял документы, щурясь на погоны Рубцовой, потом махнул рукой – проезжайте. «УАЗик», рыкнув двигателем, вкатился на территорию и, проехав мимо нескольких строений, остановился у крыльца одноэтажного административного корпуса.
Таисия Петровна вздохнула и потянула на себя ручку двери.