Этот уличный артист магнитом притягивал зевак. Где бы он ни появлялся, вокруг мгновенно вырастала плотная стена слушателей, которых захватывали не только мелодии, но и сама внешность гитариста. Высокий, с широким разворотом плеч и подтянутым станом, он излучал такую природную харизму, что монеты и купюры летели в раскрытый футляр от инструмента сами собой. Не заметить его было решительно невозможно, а забыть — ещё сложнее. Точёные, будто вырезанные резцом гениального мастера черты лица обрамляли волнистые тёмные пряди до плеч, и среди этой смоляной глубины выделялась белоснежная прядка, напоминавшая перо невиданной птицы. Однако подлинным чудом казались глаза: один отливал пронзительной бирюзой, второй же напоминал цветом мягкий зелёный мох.
Люся заметила его на пути из института, когда шла с подругами, и тотчас замерла, будто налетев на невидимую преграду.
– Ты чего? Запала на бродячего артиста? – рассмеялись спутницы, наблюдая, с каким вниманием она рассматривает музыканта.
– Ой, дурочки, – спохватилась та, слегка порозовев от смущения. – Да вы только взгляните на эту фактуру! Какой типаж, какие оттенки... Эх, мне бы его изобразить!
– Хм-м, а ведь в этом что-то есть, – оживились приятельницы. – Для дипломной работы – более чем достойный экземпляр.
Музыкант, уловив пристальные взгляды девичьей стайки, не прерывая песни, повернулся в их сторону и озорно подмигнул. Едва отзвучали последние аккорды, Люся, собравшись с духом, приблизилась.
– Привет! Классно поёшь, – сказала она и бросила в чехол несколько смятых купюр. – Слушай, у меня к тебе предложение...
– Нет-нет-нет, – замотал он головой, – по банкетам и свадьбам я не выступаю.
– Да я вовсе не об этом, – девушка тихонько рассмеялась. – Я учусь в художественном училище, скоро диплом, а идей для сдачи не было совершенно. И тут появляешься ты... Можно я напишу твой портрет? Я заплачу. Как тебя зовут?
– Я Люся, – представилась она.
– Мартин, – ответил он, ловко убирая гитару за спину.
Парень рассматривал её с любопытством. Впервые к нему обращались с просьбой такого рода. Чаще состоятельные дамы зазывали его развлекать гостей на домашних раутах, но после досадного случая, когда одна из хозяек, перебрав лишнего, начала вести себя чересчур раскованно прямо на глазах у супруга, музыканту пришлось ретироваться без всякого вознаграждения. Здесь же не было никакого подвоха: просто девчонка хочет запечатлеть его физиономию и вручит за это оговорённую сумму. А финансы требовались ему постоянно. Мартин нигде подолгу не оседал. Тяга к перемене мест жила в нём сызмальства. Появившись на свет в крохотной деревушке, он столкнулся с тем, что его уникальные внешние особенности воспринимались окружающими как тёмная печать. Не стерпев постоянных нападок, он покинул дом, едва достигнув четырнадцатилетия, и с той поры скитался. Природа наделила юношу идеальным слухом, гитару он освоил стремительно, а на хороший инструмент заработал, помогая продавцам на рынке, трудясь грузчиком в торговых точках и хватаясь за любую иную работу, где требовались крепкие руки. К двадцати пяти годам он так и не завёл постоянного пристанища, перемещаясь из одного города в другой и везде оставляя лишь мимолётные, ничего не значащие увлечения. Он и здесь рассчитывал найти себе временную спутницу. Люся подвернулась очень кстати.
– Ладно, рисуй, – согласился он, оценив и внешность, и достаток незнакомки. «Миловидная и, судя по всему, не бедствует. То, что надо», – мелькнуло у него в голове.
Договорились, что позировать он будет у себя, в квартире, снятой на несколько недель. Мартин проявил себя как обаятельный рассказчик и галантный джентльмен. Не прошло и недели, как Люся поняла, что безнадёжно увязла в этом чувстве.
– Ты – мой личный подарок, – шептал ей избранник, очерчивая пальцем родимое пятнышко в виде бантика на её шее, и эти нехитрые ласки притупляли её осторожность.
Она утаивала от обеспеченных родителей связь с простым уличным музыкантом, зато одаривала его дорогими вещами на средства, что выдавали мать с отцом. Мартин чувствовал себя вольготно, словно за каменной стеной, ровно до того мгновения, пока Люся не сообщила о своём положении.
– Стоп, – Мартин уставился на неё своими разноцветными глазами. – Мы так не договаривались. Ты завершила проект, нам было хорошо вместе, но никаких клятв я не давал.
– Но, Марти... – потрясённая его ледяным тоном, Люся готова была залиться слезами. – Это ведь и твой ребёнок.
– Прости, Люсье, но предохраняться нужно было, – он лишь пожал плечами.
Решив, что уговорами сможет образумить упрямца и склонить к свадьбе, на следующий день она вновь примчалась к нему. Однако в квартире его уже не было. Дверь распахнул пожилой мужчина.
– А... где молодой человек, что тут проживал? – заглядывая через плечо дедушки в надежде отыскать Мартина взглядом, спросила она.
– Съехал ни свет ни заря, – проскрипел хозяин. – Обещал три месяца снимать, а выдержал всего два. Эх, теперь вот опять искать жильцов... Может, тебе самой жильё нужно?
– Нет, благодарю, – ответ прозвучал для неё раскатом грома. – А нового адреса он не оставил?
Впрочем, тут же в памяти всплыли его рассказы о том, как он кочует из города в город. Все воздушные замки рухнули в единый миг, а захлопнувшаяся перед носом дверь поставила точку. От Мартина остались лишь эфемерные воспоминания, дипломный портрет и дитя под сердцем.
Очень скоро скрывать очевидное от родителей стало бессмысленно.
– Негодная девчонка! – разразилась мать криком. – Как теперь соседям и знакомым в глаза глядеть? Что о нас подумают? Решат, что ты беспутная, принесла неведомо от кого, а мы это допустили! Стоит слухам разойтись, как партнёры твоего отца переменят отношение, а у него на носу крупнейший тендер! В общем, так: отправляешься к моей матери в деревню и сидишь там до самого финала, носа не высовывая, а я подумаю, как быть с тобой дальше.
Люся умоляла не ссылать её в глушь, но все просьбы разбились о стену безразличия. Отец так и не узнал истинной причины, по которой дочь после института спешно уехала в сельскую местность. Для него сочинили складную легенду: дескать, дочка сама выбрала такое распределение, чтобы писать природу и местных жителей в их привычном укладе.
Всё время, проведённое у бабушки, Люся терпела бесконечное ворчание.
– Эка бесстыдница! Нагуляла ребёночка и сидишь теперь как тать в ночи. Ни совести, ни чести, позор на всю округу. Правильно мать тебя с глаз долой сплавила, порченую. И кто тебя теперь такую возьмёт?
От этих слов внутри Люси закипала ярость. На Мартина, который попользовался и отбросил её за ненадобностью. На мать, которая вместо поддержки упрятала дочь с «пузом» подальше, чтобы не мозолила глаза. На отца, не замечавшего ничего вокруг, кроме контрактов и бизнеса. И пуще всего — на саму себя, на свою глупую доверчивость и безропотность. Бесконечный стресс спровоцировал преждевременные роды. Мальчик появился на свет семимесячным, совсем слабым.
Мать Люси вихрем примчалась в областной родильный дом, куда доставили роженицу.
– Ребёнка мы оставляем здесь, – бесцеремонно заявила она врачу и, дабы пресечь возражения, пододвинула к нему пухлый конверт. – Скажете дочери, что дитя родилось неживым.
– Вообще-то, она видела младенца и знает, что он жив, – доктор подтолкнул конверт обратно.
– Тогда скажете, что причиной стала внутрибольничная инфекция, – конверт вновь скользнул в его сторону. – Вас что, учить нужно? Ребёнок же недоношенный...
– Ну, ладно, будь по-вашему, – конверт мгновенно исчез в ящике стола. – Но разве вам не жаль дочь? Она ведь уже дала мальчику имя...
– Мне жаль дочь, именно поэтому ребёнок остаётся здесь, а ей нужно будет обустраивать личную жизнь, – строго отчеканила та и, не проронив больше ни звука, покинула кабинет.
Люся же всё ждала, когда ей позволят покормить сына. Она видела его лишь однажды, сразу после его появления на свет. Он был такой крошечный, что у неё помимо воли навернулись слёзы. Хотелось прижать к груди этот беззащитный комочек, укрыть от всего мира.
– Мамочка, глянь-ка! – акушерка приблизила ребёнка. – Отметина особая, словно подарочек с бантиком.
Люся с изумлением разглядела на шейке сына родимое пятнышко, очертаниями точь-в-точь как у неё самой. Она потянулась руками, но акушерка качнула головой:
– Не велено. Слишком слабоват пока.
Ребёнка унесли, и больше Людмила его не видела. Поэтому известие, принесённое через два дня матерью, не стало для неё громом среди ясного неба.
– Собирайся, едем, – без церемоний бросила та, не глядя на дочь.
– А как же Антоша? – Люся давно уже про себя звала мальчика этим именем. – Его ко мне ни разу не приносили... Я без него никуда не поеду, – она обессиленно опустилась на кровать.
– Ай, ладно, не хотели тебе сразу говорить, пока ты ещё не окрепла, – мать старательно отводила взгляд. – Скончался твой Антоша. Слишком слабым был, подхватил инфекцию и сегодня утром угас.
– Лжёшь! – внутри у Люси всё обратилось в лёд. – Ты всё лжёшь!
Она бросилась на мать с кулаками, но тут подоспели сёстры и вкололи успокоительное. Когда сознание прояснилось, у кровати стоял главный врач.
– Людмила, мне искренне жаль. Мы предприняли всё, что могли, но ваш мальчик не сумел справиться с инфекцией.
Доктор говорил столь убедительно, что пришлось принять услышанное за истину.
– Ну всё, поднимайся, – мать бросила на кровать стопку одежды. – Жду тебя в коридоре.
Всю дорогу обратно Люся молчала. Перед глазами стоял тот самый бантик на слабенькой шейке, малюсенькие пальчики... Волна гнева вздымалась в ней стеной: на мать, на весь белый свет. Вернувшись домой, она просто уложила вещи и навсегда оставила родительский кров.
– Никогда не прощу вас за то, что вы сотворили, – сказала она, замерев в дверях. – Если бы не вы и не эта ваша ссылка в захолустье, сына ещё можно было бы выходить. Да возможно, и выхаживать бы не потребовалось. И не вздумайте меня удерживать. Нет у вас больше дочери.
Минуло двадцать пять лет. Людмила добилась всего сама, без всякой опоры со стороны родни. С того дня, как она хлопнула дверью родительского дома, она ни разу с ними не виделась. Даже на погребение матери не приехала, рассудив жёстко: судьба предков её больше не касается. Теперь это была взрослая, самодостаточная женщина, хозяйка небольшой художественной галереи, где выставляла как собственные полотна, так и работы юных, ещё не признанных дарований.
Илья Андреевич Романов попал в эту галерею случайно. Его дочери Насте вот-вот должно было стукнуть двадцать лет — первая по-настоящему серьёзная дата. У девушки имелось всё, чего бы она ни пожелала, отец не отказывал единственному чаду ни в чём, особенно с той поры, как трагически оборвалась жизнь её матери. Накануне годовщины свадьбы Илья задумал преподнести жене украшение, и они вместе зашли в ювелирный салон. Увлёкшись витринами, никто не обратил внимания на вошедшего человека в маске. Незнакомец велел всем замереть, угрожая оружием. Было заметно, что он сам на пределе и готов сорваться в любую секунду. И надо же такому случиться — супруга Ильи внезапно чихнула. Нервы у налётчика сдали, грянул выстрел. Пуля чиркнула по бетонной колонне и, изменив направление, угодила в женщину. Та как-то странно выдохнула и начала оседать. На светлом пальто, чуть ниже талии, расползалось алое пятно — задета была крупная артерия. Горе-грабитель бросился прочь, но был схвачен, а его жертва угасла от потери крови ещё на пути в больницу. С тех пор Илья старался исполнять любые капризы и просьбы Насти, словно желая тем самым заполнить пустоту, оставленную мамой. Дочь, впрочем, не превратилась в избалованную особу и принимала подношения не как откуп, а как проявление любви.
До недавнего времени Илья и не подозревал о существовании галереи. О ней поведала секретарь, деятельная и молодая помощница без малейшего намёка на флирт и склонность к интригам.
– Илья Андреевич, осмелюсь посоветовать поискать подарок для Насти в художественной галерее, – объявила она, заглянув к боссу как раз в тот момент, когда он сетовал, что ума не приложит, чем бы ещё порадовать дочь. – Мы туда недавно захаживали с мужем. Там попадаются весьма достойные работы, которые могут со вкусом дополнить комнату девушки.
Посетителей в галерее было немного. Редкие гости неспешно переходили от одного полотна к другому, задерживаясь у каждого.
– Вам помочь? – раздался сбоку приятный женский голос.
Илья обернулся. Рядом стояла женщина лет около сорока пяти.
– Меня зовут Людмила Львовна, я владелица галереи. Присматриваете что-то для себя?
– А-а, нет, – слегка растерялся Илья. – Хочу сделать презент дочери. Ей скоро двадцать. К сожалению, не очень хорошо разбираюсь в её вкусах...
– Может, стоит прийти с супругой? Матери обычно тоньше чувствуют своих детей, – в голосе её что-то едва уловимо дрогнуло, хотя, возможно, ему просто показалось.
– Супруга погибла, – обыденным тоном сообщил он, – так что приходится полагаться лишь на свой вкус и... на ваш.
– Ох, простите, – слегка смутилась Людмила, но тут же пригласила его пройти вдоль стен и присмотреться к картинам самостоятельно.
Илья слабо разбирался в живописи и оценивал всё по простому принципу: нравится либо нет. Одно полотно приковало его взгляд особенно сильно.
– Вот это, – он указал на деревенский пейзаж, скромно висевший в углу.
– Вы уверены? – хозяйка удивлённо и как-то особенно пристально посмотрела на него. – Похоже, вы выбрали картину для себя, а не для дочери. Это моя работа, и стоит она недёшево.
– Да, пожалуй, вы правы... – согласился Илья. – Но её я тоже беру. А теперь посоветуйте всё же что-нибудь для юной особы.
– Тогда взгляните сюда, – Людмила подвела его к стене, где царили самые смелые авторы, и указала на абстрактное полотно, на котором хаос московских огней взрывался ярким фейерверком. – Экспрессия. Юным сейчас такое близко, они ведь сплошь бунтари.
Илья разглядывал буйство красок и понимал: это именно то, что нужно.
– Вы меня просто спасли! – душевно поблагодарил он, расплачиваясь.
– Обращайтесь, – улыбнулась Людмила и ещё долго провожала взглядом его автомобиль через витринное стекло.
Спустя несколько дней она с удивлением заметила недавнего покупателя: он озирался, будто кого-то высматривая. Заприметив Людмилу, просиял и направился прямо к ней.
– Здравствуйте, Людмила Львовна!
– Можно без отчества, – улыбнулась она в ответ. – Иначе я чувствую себя древней старухой.
– Ну что вы, вы молоды и прекрасны! – вырвалось у Ильи, и он тут же смутился, позабыв о цели визита.
– Вы, наверное, за картиной? – пришла она на выручку.
– Ах, ну да... Скажите, а вы берётесь за портреты? – наконец вспомнил он.
– Давно как-то не приходилось... – что-то острое кольнуло её в сердце от этих слов. Единственный написанный ею портрет был упрятан на чердаке, старательно завёрнутый в старую простыню.
– Я хотел бы заказать собственное изображение для кабинета. Как считаете, это нарциссизм?
– Я думаю, это зримая память для потомков, которую стремится оставить после себя человек, – мягко заметила Людмила.
– Ну так поможете обессмертить и мой облик? – заулыбался Илья, и в этот миг между ними словно пробежала искра.
Люся дала согласие. Когда она начала трудиться над портретом, ощутила причудливое дежавю: шелест кисти по холсту, падающий свет... Ей даже почудилось, что мастерская наполнилась не запахом масла и скипидара, а пылью той давней съёмной квартиры. Только тогда натурщиком был не бизнесмен, а юный музыкант и обманщик. Наваждение продлилось лишь долю мгновения: она моргнула, и морок рассеялся, оставив после себя лишь ускоренное сердцебиение.
Месяц, проведённый ими в общих беседах, очень их сблизил. Настя прилетела на студенческие каникулы, и Людмила смогла познакомиться с девушкой. Дочь Ильи встретила новую знакомую отца настороженно, каким-то внутренним чутьём понимая, что дело тут уже не ограничивается приятельством. Впрочем, Илья и Людмила сами пока не помышляли о переменах в статусе, но против зова природы идти трудно. Сперва это была простая симпатия, долгие чаепития в галерее, куда он стал захаживать уже безо всякого делового повода. После он позвал её в ресторан, где они опять либо говорили без остановки, либо погружались в молчание, думая каждый о своём, и эта тишина не была им в тягость. Однажды вечером, в годовщину гибели жены, он пришёл в галерею. Людмила не стала тратить пустых слов утешения, молча достала коньяк и села напротив. Они провели в безмолвии долгое время, а затем он остался у неё. Предложение стать его женой Илья сделал спустя три месяца знакомства. Это не походило на ослепляющую страсть или трезвый расчёт — скорее то была тихая гавань для двух людей, порядком утомлённых одиночеством.
С Настей отношения выстраивались непросто. Падчерица досадовала, считая, что Людмила хочет занять место её матери. Людмила же старалась поменьше пересекаться с ней, дабы не расстраивать мужа, который и без того испытывал чувство вины перед дочерью.
– Илья, успокойся, – гладила она его по руке. – Молодость бескомпромиссна, резка и категорична. Не принимай близко к сердцу. Ты и так даёшь Насте всё, что в твоих силах: блестящее образование, воспитание, она ни в чём не знает нужды.
– Наверное, ты права, – соглашался Илья, обнимая жену. – Наверное, я просто слишком её люблю.
В очередной свой приезд Настя выглядела измождённой и бледной.
– Насть, с тобой всё хорошо? – обеспокоилась Людмила, заметив её состояние.
– Да, Людмила Львовна, – та намеренно отстранялась, не желая откровенничать.
Но Люда быстро обо всём догадалась. Зайдя как-то ранним утром в комнату девушки, она застала её выходящей из ванной и вытирающей рот полотенцем. Лицо у Насти было белее мела.
– Какой срок? – ходить окольными путями Людмила не стала.
Поняв, что тайна раскрыта, Настя перестала запираться.
– Четыре месяца... Я собиралась сказать папе после скрининга, когда уже будет снимок.
– А отец-то имеется? Он в курсе ребёнка? – нахмурилась мачеха.
– Конечно, – фыркнула девушка. – Ваня страшно рад. Сказал, как только малыш появится, мы тотчас пойдём в ЗАГС.
– И кто такой этот Ваня? – Людмила начала методичный допрос.
– Ваня он... как Ваня. Он столяр, и очень хороший, – с мечтательной полуулыбкой протянула Настя, рассказывая о своём избраннике.
– Столяр... – эхом отозвалась мачеха. – Боже, Настя, о чём ты думала, когда связывалась с ним? – она даже растерялась, не в силах подобрать подходящих слов для выражения всего масштаба своего потрясения. – Кто ты и кто он? Он же, небось, двух слов в приличном обществе связать не сумеет. Где вы вообще пересеклись?
– Вообще-то он очень начитанный и умный! А познакомились мы в клубе, на каникулах после первого курса. Ваня часто навещает меня. И с чего вы так резко о нём отзываетесь, если совсем его не знаете?
– Мне достаточно того, что я уже поняла: обстоятельства, при которых он оставил юную девушку в положении, чести ему не делают.
Вся боль от давнего предательства уличного музыканта, казалось, хлынула в неё заново, воплотившись в образе этого Ивана.
– Настя, пока не стало поздно, давай избавимся от этой проблемы, – выдохнула она.
– Вы с ума сошли? – Настя отшатнулась, глядя на неё с ужасом. – Я ничего не стану делать. Всё папе расскажу, и то, что вы меня принуждали!
– Скажи, – внезапно легко согласилась мачеха, чем привела девушку в полное замешательство. – Пусть отец узнает, какая у него растёт неблагодарная дочь. Он из последних сил старается, чтобы ты ни в чём не нуждалась, силится заменить тебе обоих родителей, трудится не покладая рук. А ты давай, объяви ему, что тебе нет дела до его трудов, что твой избранник – обычный работяга со стамеской, строгающий лавки, что он не проявил уважения к своей девушке, а просто «обрюхатил». Пусть отец испытает всю горечь позора за тебя перед партнёрами!
Людмилу, что называется, несло, и она уже не могла затормозить. Остановилась лишь тогда, когда увидела, как по щекам падчерицы покатились крупные капли.
– Ну ладно тебе, не плачь, а? – уже примирительно сказала она, гладя Настю по спине. – Придумаем что-нибудь. Может, просто стоит осторожно подвести отца к тому, что он скоро станет дедом... Но делать это надо исподволь. Давай поступим следующим образом: я отвезу тебя в одно спокойное место, ты пробудешь там до главного дня, а я в это время подготовлю Илью к новости. Глядишь, он её и примет спокойно.
– Но ведь он наверняка захочет навестить меня, – засомневалась Настя.
– Об этом не переживай, у него сейчас на работе такой завал, что ему достаточно будет просто поддерживать связь по видео, – успокоила её Людмила.
Она не осознавала до конца, что за сила двигала ею, заставляя слово в слово воспроизводить поступок собственной матери. Людмила запирала Настю в темницу из долга и внешних приличий, забывая, что это не избавление, а наказание. Где-то глубоко внутри она вымещала всю свою боль от потери сына на той юной, доверчивой и глупой Люсе, которую когда-то точно так же безжалостно спрятали подальше.
В конце концов, она отвезла Настю в ту самую деревню, где когда-то коротала собственные дни в ожидании. Бабушки уже не было в живых, дом пустовал, но оставался вполне обитаемым. Илье они сочинили историю о длительной стажировке дочери в сельской глубинке, где якобы крайне востребована её помощь, а связь там далека от идеала, потому Настя будет выходить на связь сама, когда доберётся до места с устойчивым сигналом. Рожать падчерице предстояло в том же самом областном родильном доме. Договорившись с медперсоналом, чтобы ей сообщили, как только Настя окажется в родильной палате, Людмила оставила девушку на попечение соседки.
Периодически Настя исправно звонила отцу, чтобы тот не тревожился и не вздумал её проведать. Людмила тем временем заверяла её, что Илья почти дозрел до мысли о статусе деда, нужно лишь самую малость времени.
Звонок из родильного дома не застал Людмилу врасплох. Всё протекало гладко, без осложнений, и Настя в положенный срок подарила жизнь здоровой девочке. «Ребёнок ей не нужен», – раз за разом убеждала себя Людмила, решительно подъезжая к больнице с твёрдым намерением оставить там младенца, забрав лишь падчерицу. Она ещё так молода, перед ней открыты все пути, а её неотёсанный ухажёр всё равно сбежит, оставив девушку одну с малышкой на руках, и та будет маяться.
Люда прибыла спустя сутки после родов. Решительно распахнув дверь в палату и на ходу подбирая веские, как ей мнилось, аргументы, она вдруг застыла на пороге, будто окаменев. Рядом с койкой Насти стоял молодой мужчина. Осанка, разворот плеч, поворот головы были настолько до боли схожи с Мартином, что у Люси из горла вырвался приглушённый крик, перешедший в свистящий шёпот. Парень обернулся на звук. Яркая белая прядка в коротких тёмных волосах, один глаз цвета бирюзы, второй – зелёного мха. Те же чеканные черты лица.
– Вам дурно? – спросил он, делая шаг навстречу.
Взгляд её скользнул по его шее... Родимое пятно, формой напоминающее бантик, и до слуха донёсся испуганный крик Насти: «Ваня, помоги ей!» Это было последнее, что запомнила Люся, прежде чем сознание померкло.
Очнулась она на кушетке в кабинете заведующего. Вокруг суетились врачи и медсёстры.
– Ваня... – всплыло в памяти имя. Значит, это и есть тот самый Иван. Поразительное, невероятное сходство с Мартином, и этот бантик на шее... Точно такой же был у её новорождённого сына. «Если бы он только был жив... Господи, какая же я глупая!» – Людмила глухо застонала от нахлынувшего озарения. Мать обманула её! Почему она тогда не потребовала показать ей тело, отдать его, чтобы похоронить по-человечески? Она ведь ни разу не задумалась о том, что у мальчика может быть место упокоения, куда можно было бы прийти излить свою печаль. Мысль о том, что сын жив, пронзила её как молния.
– Где этот молодой человек, который был у моей Насти? – Люся резко села, отведя руку медсестры с успокоительным. – Ну, этот... с белой прядкой и особой отметиной?
– С бантиком на шее? – улыбнулась пожилая сотрудница. – Заметный парень, таких не забывают. Помнится, четверть века назад в мою смену родился точно такой же...
Увидев, как напряглась и побледнела пришедшая в себя женщина, медсестра засуетилась:
– Ой, заболталась я, пора мне работать...
Но Люся перехватила её руку:
– Что произошло с тем мальчиком? Говорите! Его списали как угасшего от инфекции, но мне нужно знать истину... Умоляю, я его мать.
– Там история вышла тёмная, – нехотя заговорила женщина. – Я тогда лишь начинала. Ребёночек появился на свет слабеньким, но вполне здоровым. А потом просто пропал, а в документах значился сепсис. Поговаривали, будто главный врач вскоре уволился и купил себе домик у моря, и будто бы видели какую-то даму, заходившую к нему перед тем, как забрать свою дочь... Ту, что родила того самого мальчонку.
Мать продала её дитя. Продала, а теперь она, Людмила, едва не повторила её путь, чуть не обрекла на ту же участь собственную внучку. Пугающая истина обрушилась на неё всей своей тяжестью.
Спустя три дня в гостиной Ильи собрались все домочадцы. Люся спустилась с чердака, неся замотанный в полотно предмет. Она бережно развернула холст, и присутствующие ахнули: с портрета на Ивана смотрела его точная копия.
– Это отец моего сына, – голос Люси срывался от волнения. – Того, кому я дала жизнь двадцать пять лет назад, и который, как мне объявили, скончался прямо в роддоме. Я приняла это на веру, ибо как не поверить собственной матери? Но он выжил... он и есть отец твоего ребёнка, Настя.
Она боялась поднять на Ивана глаза и лишь указала на его шею, обнажив свою.
– Пятно-отметила. Точь-в-точь как у тебя, Ваня.
Иван стоял белее мела. Он никак не ожидал спустя столько лет открыть, что мама вовсе не бросала его, как ему твердили, а сама оказалась жертвой жестоких интриг самых близких людей.
Молчание прервал Илья. Он обвёл всех долгим взглядом, и широкая улыбка тронула его лицо.
– Слушайте, так получается, что и внучка-то у нас теперь общая! Выходит, мы с вами – одна большая семья!
И лишь в этот самый миг Люся наконец дала волю слезам, чувствуя, как тяжкий камень, лежавший на душе многие годы, наконец скатился вниз