Той весной деревня стояла в цвету. Яблони и вишни выбелили сады так густо, будто над улицами растянули лёгкое облако. Грише было всего пять лет, и он с нетерпением ждал возвращения родителей из очередной поездки. Мать и отец работали геологами. Маму он видел чаще: когда мальчик появился на свет, ей пришлось на несколько лет оставить своё дело. Стройная кудрявая женщина любила рассказывать сыну о своей профессии, о далёких маршрутах, находках, палатках, кострах и дороге. Гриша слушал её, затаив дыхание, и в мечтах уже видел себя таким же, как отец.
В тот вечер он, как обычно, вбежал домой с улицы, но сразу почувствовал, что в избе стоит какая-то тяжёлая тишина. Бабушка сидела за столом, утирая слёзы, и никак не решалась поднять глаза на внука. Дед молча подошёл, взял мальчика за руку и отвёл в сторону. Гриша уже хотел пожаловаться, что свалился с велосипеда, ушиб колено и теперь его нужно промыть, но слова сами собой застряли в горле. Он понял: случилось что-то большое.
— Гриша, сынок, нам надо тебе кое-что сказать.
Дед объяснял просто, без длинных слов и лишних подробностей. Мальчик потом почти не помнил, как именно звучал тот разговор. В памяти осталось только главное: дед говорил, что работа геологов не только интересная, но и очень непростая, что иногда люди из таких поездок уже не возвращаются. Накануне родителей Гриши не стало. Сошёл ледник, и вся экспедиция пропала. Дед ещё пообещал, что их привезут домой и мальчик сможет с ними проститься, однако этого так и не произошло.
Долгое время Гриша видел маму и папу во сне. Он плакал, скучал, просыпался по ночам и долго лежал, глядя в темноту. Но детская душа умеет понемногу принимать даже то, чего принять нельзя. Время в юном возрасте действует иначе, чем в зрелом: оно мягче стирает острые края воспоминаний, прячет в глубину самые тяжёлые минуты. Гриша рос с бабушкой и дедом и с годами всё реже вспоминал лица родителей так ясно, как в раннем детстве.
Конечно, старики не могли заменить ему мать и отца во всём. Иногда он с завистью смотрел на ребят, которых дома ждали и мама, и папа. Особенно остро он чувствовал это в четырнадцать лет, когда однажды вместе с другом Антоном собрался на ночную рыбалку. Дед Гришу отпустил, а вот Антону мать строго запретила идти.
— Да как же я на неё зол! Я так хотел с тобой! — выкрикнул Антон, сердито хлопнув калиткой.
Гриша сам не понял, как это вышло, но в следующий миг уже сильно толкнул друга в плечо, и тот отлетел к забору.
— Ты чего? — опешил Антон.
— Не смей так говорить о своей маме! Она тебя вырастила, а ты из-за пустяка на неё сердишься! Она не пустила тебя не потому, что ей так захотелось, а потому, что переживает. О тебе думает, понимаешь?
Антон сразу притих. До него дошло, как больно это слышать человеку, у которого матери давно нет рядом. Для него тот вечер стал уроком, который он запомнил надолго.
Гриша рос самым обыкновенным деревенским мальчишкой, только беспечной его жизнь назвать было нельзя. Бабушка и дед ещё держались крепко, однако он с ранних лет понимал, что им нужна помощь. Потому, пока другие ребята играли после школы, он часто шёл в сарай, выгребал навоз за коровами, подметал двор, кормил кур и уток на рассвете, когда деревня ещё спала. Дед приучил его каждый день стирать за собой вещи, не разбрасывать их и делать всё по порядку. Когда бабушке становилось нехорошо, а такое бывало часто из-за высокого давления, Гриша вставал к плите и сам готовил.
Он тоже хотел дружить с девчонками, как его приятели, но с этим у него не выходило. Слишком робким и стеснительным он был. Учёба давалась нелегко: сил после домашних дел почти не оставалось, да и особого интереса к урокам он не чувствовал. В детстве Гриша мечтал стать геологом, как родители, но после того, что случилось с ними, эта мечта будто сама собой ушла. Он не раз представлял, как когда-нибудь его собственным детям могли бы сказать, что папа не вернётся, и каждый раз думал одно и то же: такого он не допустит.
Школа закончилась, и вскоре почтальон принёс повестку. Гриша попрощался с бабушкой и дедом и ушёл служить. Ничто не удерживало его дома, и шёл он с удивительно лёгким сердцем. Год пролетел быстро. Друзья, которых он обрёл на службе, потом ещё долго писали и звонили. В памяти то время осталось светлым и важным. А когда пришёл срок возвращаться домой, Гриша впервые по-настоящему почувствовал себя взрослым.
И впервые — по-настоящему одиноким.
В школе рядом всегда были учителя. На службе старшина заменял многим почти родного отца. А теперь Гриша остался один на один со своей жизнью. Да, рядом по-прежнему были бабушка и дед, только он уже вырос, и настала его очередь жить самостоятельно. На семейном совете решили, что внуку пора ехать в город. Гриша спорить не стал. Он привык доверять тем, кто поставил его на ноги и вырастил, как собственного сына. Старики не один год понемногу откладывали деньги, чтобы помочь ему начать новую жизнь.
Так Гриша оказался в городе, который находился всего в семидесяти километрах от их деревни. Не так уж далеко, но всё равно совсем другой мир. Он устроился на первую работу, которую нашёл через интернет, — стал курьером в солидной компании. Два раза в месяц, а иногда и чаще, он выбирался домой, чтобы помочь по хозяйству.
Однажды бабушка, выставляя на стол свежие пирожки с рыбно-капустной начинкой, спросила:
— Ну как тебе там, в городе, сынок?
— Неплохо, бабуль. Работа есть, дорогу уже знаю, начальник ко мне уважительно относится. Я не подвожу, всё делаю вовремя. Только по вам скучаю. И по простору. Здесь ведь как: выйдешь — и перед глазами горизонт. А ночью небо всё в звёздах. В городе этого очень не хватает. Иногда думаю: взял бы и вернулся.
— Вернуться ты всегда успеешь. А пока побудь там, приглядись. Может, всё у тебя устроится. Может, свою судьбу встретишь. У нас в деревне молодых почти не осталось, все разъехались.
В городе Гриша прожил восемь месяцев. Однажды в офис пришла молодая светловолосая девушка. Она долго беседовала с начальником отдела, а потом ушла. Гриша, который ждал нового задания и коротал время у входа вместе с охранником, проводил её взглядом.
— Это, наверное, на место Клавдии Николаевны пришли? — спросил он.
— Нет, — протянул охранник. — Это Настя, дочка Егора Степановича.
Гриша только вздохнул. Девушка ему понравилась сразу: яркая, улыбчивая, ухоженная. Он заметил, что приехала она на собственной машине, и тут же решил, что между ними целая пропасть.
А Настя, между тем, тоже его заметила. Она недавно вернулась из-за границы, увидела у входа ладного плечистого парня и поинтересовалась у секретаря отца, кто это такой. Ей показалось, что перед ней кто-то из клиентов, но секретарь лишь усмехнулась:
— Это наш новый курьер. Симпатичный, правда?
Настя ничего не ответила, только многозначительно кивнула и пошла дальше. С того дня они всё чаще сталкивались на работе, обменивались быстрыми взглядами и делали вид, будто ничего не происходит.
Однажды Настя, задумавшись, оступилась прямо у входа и выронила сумочку с очками. Гриша подбежал первым.
— Вы не ушиблись?
Она подняла ладонь, увидела кровь и тут же побледнела. Очки, слетевшие с головы, разбились о блестящий пол, и осколок рассёк ей руку.
— У меня… кровь… я сейчас…
Договорить Настя не успела — потеряла сознание. Во всём остальном она была девушкой волевой и собранной, но при виде крови у неё темнело в глазах. Гриша подхватил её на руки, отнёс на диван в холле и резко бросил секретарю:
— Аптечку скорее!
Пока вызывали скорую, он успел привести Настю в чувство нашатырём, перевязал ладонь и всё время отвлекал её разговорами, не давая смотреть на порез. Так и началось их знакомство.
Насте наложили три шва, однако о самой руке она скоро перестала думать. Её мысли теперь были заняты другим. Спустя несколько дней девушка пришла поблагодарить Гришу за помощь, потом предложила встретиться вечером, а дальше всё покатилось само собой: переписка, прогулки, смущённые взгляды, поцелуи. Гриша тоже потерял голову. Ему казалось, что он попал в сказку. Все преграды и тревоги ушли куда-то далеко, а на два месяца они и вовсе растворились друг в друге, словно вокруг никого и ничего больше не существовало.
Но однажды утром Егор Степанович резко окликнул его из кабинета:
— Гриша, зайди.
Парень вошёл, прикрыл дверь за собой и удивился, когда хозяин предложил ему сесть. Прежде такого не бывало: обычно тот просто давал документы, называл адрес и сразу отпускал. Гриша ездил по городу на спортивном велосипеде — машины у него не было, а на что-то дорогое он и не рассчитывал. Городок был маленький, и такой транспорт выручал даже лучше автомобиля, особенно в часы заторов.
— Я слышал, ты с моей дочерью по ночам гуляешь, — начал Егор Степанович.
Гриша напрягся, но всё же ответил прямо:
— Вы только не думайте ничего дурного. У меня к Насте самые серьёзные намерения. До неё я ни с кем не встречался. Я её не обману и не подведу. Вам не о чем беспокоиться.
— А я не об этом беспокоюсь, — спокойно сказал отец Насти. — Просто ты ей не пара. Она умная, образованная, знает два языка, выросла совсем в другой среде. А ты, при всём моём хорошем к тебе отношении, человек без положения. Не обижайся, я говорю как есть. Вы только потеряете время, измучаете друг друга, а потом всё равно разойдётесь. И хорошо ещё, если к тому моменту не появятся дети.
Внутри у Гриши всё вскипело. Ему хотелось спорить, доказывать, отстаивать своё право на счастье, но внешне он сдержался.
— Я вас услышал. Только я её люблю. И отказываться от Насти не собираюсь. Пока я жив, я всё равно буду думать только о ней. Другой такой для меня нет и не будет. Да, я простой парень. Но именно таким она меня и выбрала.
На этом разговор закончился. Гриша вышел из кабинета и ни слова не сказал о нём Насте. Они продолжали встречаться. Девушка призналась, что родители не в восторге, но предупредила их: если начнут давить, она и вовсе перестанет с ними общаться. Настя зарабатывала сама и не привыкла, чтобы ей указывали.
Через полгода они тайно расписались. В ЗАГС пришли в простых джинсах и футболках, поставили подписи и отметили этот день только вдвоём. А потом поехали в деревню — знакомить Настю с бабушкой и дедом Гриши.
Старики встретили её тепло. Бабушка сразу сказала, что внук выбрал замечательную девушку. Зато дед, поздно вечером выйдя во двор по своей старой привычке, произнёс совсем другое:
— Может, она и хорошая, спорить не стану. Только вы из разного теста. У неё свои взгляды на жизнь, у тебя свои. Не уверен я, что в тяжёлую минуту она подставит тебе плечо. Боюсь, прежде всего о себе подумает. Посмотришь — недолго вы вместе проживёте.
Грише было горько. Он так надеялся услышать благословение, а вместо этого вновь столкнулся почти с теми же словами, которые говорил отец Насти. Почему все твердили одно и то же? Что они разные. Но ведь разве одинаковых людей вообще бывает много?
И всё же целый год их жизнь напоминала медовый месяц. Ровно до того дня, когда поздним вечером Гриша возвращался домой на велосипеде с букетом ромашек.
Он почти ничего не успел понять. Ещё мгновение назад ехал по знакомой дороге, а потом очнулся на больничной койке под резким светом ламп. Над ним склонились люди в масках. Он хотел спросить, что произошло, но не смог ни открыть рот как следует, ни пошевелиться. Память начала возвращаться урывками, и в этот момент над самым ухом прозвучало:
— Скорее наркоз.
Гриша почувствовал сильнейшую боль в голове и спине, а дальше на лицо ему опустили маску, и он снова провалился в темноту.
В следующий раз он пришёл в себя уже в палате. У двери стояли Настя и её отец. Они не заметили, что он очнулся, и Гриша запомнил их разговор на всю жизнь.
— Папа, ты не понимаешь, он меня на руках носил, он меня так любил… А теперь что?
— А теперь, — глухо ответил Егор Степанович, — теперь тебе самой пришлось бы носить его на руках до конца дней. Я предупреждал тебя. С такими, как он, жизнь часто оборачивается вот так. Велосипед в городе — не шутка. Сам виноват или нет — уже не важно. Кстати, за рулём был нетрезвый сын главврача областной больницы. Ясно же, что отвечать по всей строгости он не будет. И что ты собираешься делать?
— Я не могу его бросить… Я люблю его… Но врачи сказали, что он не поднимется. Я не представляю, как мы теперь будем жить.
Гриша лежал, не двигаясь. Во рту пересохло так, что язык словно прилип к нёбу. Теперь он вспомнил больше: он пересекал дорогу, и откуда-то вылетел парень на мотоцикле. Удар пришёлся такой силы, что Гришу отбросило прямо на проезжавшую мимо машину. Скрип тормозов, чей-то женский крик с обочины, треск велосипеда — всё это осталось в памяти рваными клочьями.
Настя приходила к нему каждый день. Она обещала, что поставит его на ноги, уверяла, что будет рядом всю жизнь, но в её глазах всё чаще мелькала растерянность. Гриша не понимал, как можно разлюбить человека только потому, что с ним стряслась беда. Однако видел: день за днём что-то в ней меняется.
Когда его выписали, врачи сказали прямо: скорее всего, он уже не встанет. Настя купила ему хорошую коляску. Сама она ходила на работу, а для ухода наняла мужчину-сиделку. Получалось так, что жена спала отдельно, Гриша жил в другой комнате вместе со своим помощником. Сам он не мог ни искупаться без посторонней помощи, ни дойти до туалета. Его раздражало присутствие чужого человека, но, стоило сиделке уйти, тяжесть забот ложилась на Настю. Она сердились всё чаще. Гриша пытался передвигаться сам, однако падал, а жена сердилась ещё больше. Он уже ясно чувствовал: стал для неё ношей, и она даже не пыталась это скрыть.
Спустя два месяца Настя привезла его в родной посёлок.
— Вот твои вещи, я уже прицепила их. Сейчас помогу тебе пересесть. Мне неловко показываться на глаза твоим родным, но иначе я не могу. Прости, Гриш. Я не справлюсь с такой жизнью. Мне всего двадцать четыре, я хочу жить по-другому. Прости.
У него не нашлось слов. Горло сжало так, что невозможно было ответить. В тот миг в нём смешались и любовь, и горечь, и сознание того, что сердце его расколото. Только теперь он до конца понял: и дед, и отец Насти в своё время видели то, чего он не хотел замечать. Почему человеку так часто нужно самому набить шишки, прежде чем он услышит старших?
Он плакал впервые с тех самых пор, как в детстве узнал, что родителей больше нет. Коляска и правда была добротная, но по разбитой сельской дороге ехать на ней оказалось почти невозможно. Колёса вязли, руки немели, слёзы текли сами собой. Его оставили, от него отвернулись. Он бы Настю в такой час не оставил. А она ушла, едва он оказался прикован к коляске. И тогда же он понял: дело не просто в разнице характеров. Просто в ней не оказалось той глубины, которую он сам ей когда-то приписал.
До дома он добирался мучительно долго. То, что пешком заняло бы минут двадцать, на коляске растянулось на несколько часов. По пути ему хотелось только одного — не видеть никого и ничего. Бабушке с дедом он так и не сказал заранее, что с ним случилось: язык не повернулся.