Из ночи в ночь Алина погружалась в один и тот же гнетущий сон. Она возвращалась в квартиру, а там, на кухне, уже поджидала мачеха. Пылающее багровыми пятнами лицо женщины искажалось гримасой лютой злобы, а глаза уподоблялись двум раскалённым лучам, которые, казалось, вот-вот прожгут в Алине навылет пару дыр. Девушка отдала бы что угодно за возможность стереть этот образ из памяти, но сновидения ей были неподвластны. С тех пор как мама покинула этот мир, отец не сумел совладать с тоской и привел в дом новую жену – свою бывшую соученицу Марину. Та невзлюбила падчерицу с порога и даже не пыталась это маскировать. Алина отвечала ей той же монетой.
– Куда подевала выручку?! – взвизгнула мачеха, набрасываясь на неё. – Говори, негодяйка!
Алина грубо оттолкнула её и попятилась, мгновенно вооружившись со стола сковородкой, просто на всякий случай.
– Какие ещё деньги? – спросила она, изготовившись к возможной потасовке.
– Будто сама не ведаешь, – передразнила её Марина, опасливо косясь на чугунное орудие в руках девушки. – Дневную кассу из моего магазина! Немедленно верни, не то вызову полицию!
Алина, никогда не бывавшая в её торговой точке и лишь приблизительно знавшая, где та находится, разумеется, не имела понятия ни о каких деньгах. Однако нутром почуяла неотвратимо надвигающуюся угрозу. Марина скалилась азартно и зловеще, словно волчица в предвкушении добычи. Торжествуя, она выудила из кармана телефон и набрала короткий номер. Внутри у Алины всё обратилось в лёд.
– Да не трогала я твои средства! – закричала она, с грохотом швыряя сковороду на пол. – Клянусь, не брала!
Она с мольбой обернулась к отцу, появившемуся в дверях кухни. Тот попытался одернуть жену, но было уже поздно. Спустя полчаса прибыли стражи порядка, перевернули комнату Алины вверх дном и отыскали под матрасом несколько плотных пачек купюр, а заодно и свёрток с фамильными украшениями мачехи. Алина, почти утратившая связь с реальностью, отрешённо отвечала на вопросы и ждала лишь одного – холодного щелчка наручников на запястьях. Но браслеты так и не сомкнулись. Люди в форме попросту грубо выволокли её из дома, затолкали в служебную машину и доставили в следственный изолятор.
– Ты ведь знаешь, что я этого не делала, – произнесла Алина отцу на свидании незадолго до начала слушаний. – Почему ты бездействуешь?
– Я действую, – возразил он. – Нанял тебе защитника, лучшего из тех, кого можно было отыскать.
– Да какая разница, что за адвокат! – в отчаянии воскликнула Алина. – Я была уверена, что ты заставишь её забрать заявление, признаться, что это наговор и ложь!
Отец промокнул взмокший лоб и с сомнением покачал головой.
– Не стоит так выражаться, – проговорил он наставительно. – Марина не стала бы возводить на тебя напраслину и заходить так далеко.
– Выходит, ты мне не веришь? – мгновенно вспыхнула она, точно от удара током. – Будь же ты проклят! И ты, и твоя Марина… Уходи прочь!
Отец медлил, глядя ей прямо в глаза. Его лицо стремительно меняло краску, становясь то смертельно бледным, то багровым, а в глазах стояла крупная влага.
– Не надо, дочка, – вымолвил он прерывающимся голосом. – Прошу тебя, только не так…
– Уходи, – отрезала Алина и, не прибавив больше ни звука, дала знак конвоиру, чтобы её проводили обратно в камеру.
Это была их последняя встреча. На судебное заседание Николай не пришёл, сославшись на нежелание свидетельствовать против собственного ребёнка. В начале процесса адвокат вручил Алине записку от отца, но девушка не стала разворачивать послание и выбросила его в мусорную корзину прямо сквозь прутья решётки. На своём последнем слове она прошелестела, глядя в сторону мачехи:
– Будь ты проклята.
Марина же смотрела на падчерицу и безмятежно улыбалась. Загрохотал судейский молоток, и грохот его ударов с каждым мгновением нарастал, становясь невыносимым. Вскоре девушке почудилось, что это вовсе не деревянный инструмент, а раскаты грома, сотрясающие своды зала. Она силилась перекричать этот гул, но мощь его была такова, что дрожала сама земля. Алина зажала уши, пытаясь укрыться от звука, и рухнула ничком.
– Эй, Журавлёва! – растормошил её знакомый оклик. – Журавлёва, побудка, пора вставать!
Она с усилием разомкнула веки и различила над собой костлявый профиль тюремной надзирательницы.
– Который сейчас час?
– Половина седьмого. Давай, поднимайся, начальство ожидает.
Ольга сопроводила её до административного корпуса и толкнула массивную железную дверь. Переступив порог, Алина на мгновение очутилась в ином измерении. Здесь не осталось и следа от казённой серости: повсюду вдоль стен выстроились стеллажи с живыми цветами, стояли мягкие кресла и сияли полировкой столы, на которых лежали газеты и книги. В этом корпусе она бывала редко – лишь изредка наведывалась в гости к подруге Наташе, трудившейся в здешней библиотеке, – и всякий раз возвращалась оттуда с неохотой, в свой опостылевший, продуваемый сквозняками барак с вечным полумраком.
– Сюда давай, – направила её надзирательница в узкий проход, – стой у стены и жди.
Прислонившись щекой к прохладному камню, Алина опять забылась дрёмой, пока Ольга о чём-то переговаривалась с начальницей.
– Журавлёва, входи! – донеслось из кабинета, и Вера Степановна жестом пригласила девушку внутрь.
Алина проскользнула в комнату и застыла у порога. Начальница отпустила конвоира и указала на стул.
– У тебя ведь сегодня день рождения, – произнесла она, лениво пролистывая подшивку личного дела. – Двадцать лет, серьёзная дата.
– Вы ради поздравлений меня ни свет ни заря выдернули? – небрежно зевнула Алина.
Вера Степановна усмехнулась и покачала большой головой, которая, казалось, вырастала прямо из плеч без какой-либо шеи.
– Обычно за такое благодарят, – ответила она без тени досады, – но ты у нас особенная. Почти звезда, можно сказать. Призовые места на песенных и художественных конкурсах, трудовые успехи, получение высшего образования… Смотрю, времени ты даром не теряла.
– А чем здесь ещё прикажете заняться? – отмахнулась Алина. – Всё равно заняться нечем, вот и развлекаю себя от тоски. Какой от этих достижений прок, если на свободу за них не выпускают?
Вера Степановна снова усмехнулась и окликнула ожидавшую снаружи Ольгу.
– Принеси-ка нам чаю, – велела она, – и что-нибудь перекусить.
Дождавшись, пока на столе возникнет чайник, две кружки и тарелка с бутербродами, начальница пододвинула угощение к Алине. Девушка, теряясь в догадках, от еды, разумеется, не отказалась.
– А вот тут ты, Журавлёва, заблуждаешься, – сказала Вера Степановна, откидываясь на спинку стула. – Именно за эти заслуги тебя могут освободить пораньше. Накануне поступило постановление об условно-досрочном освобождении. Стало быть, завтра уже можешь стать свободной.
Алина едва не подавилась куском сыра. Бутерброд выпал из пальцев, и она ошеломлённо уставилась на начальницу.
– Вы шутите? – спросила она чуть слышно.
Вера Степановна, мягко улыбнувшись, мотнула головой.
– Какие уж тут шутки, – вздохнула она. – Ты лучше вот что скажи: какие планы строишь после освобождения?
Алина сделала глоток чаю и на несколько секунд глубоко задумалась. За три проведённых здесь года она ни разу не позволяла себе мечтать о будущем, зато помнила каждый миг прошлого, хотя все эти дни походили друг на друга, словно две капли воды. Теперь же этот нехитрый, но внезапный вопрос поставил её в полный тупик.
– Даже и не знаю, – она неопределённо повела плечом. – Сначала, наверное, вернусь домой, попытаюсь помириться с папой. Я по нему очень тоскую. Если уж начистоту, расстались мы совсем нехорошо, и я довольно долго дулась на него, но теперь это прошло. Его мне сильно недостаёт. Ну а после, ясное дело, примусь искать работу, если, конечно, кто-то согласится взять бывшую осужденную. Говорят, таких не слишком жалуют.
– Сдаётся мне, у тебя всё образуется, – подмигнула Вера Степановна. – О плохом старайся не думать, у тебя ведь вся жизнь впереди. Эх, вернуть бы мне мои двадцать лет, я бы даже готова отбыть столько же, сколько и ты.
Начальница мечтательно закатила глаза, но тут же одёрнула себя, вновь напуская привычный казённый вид. Алина облизнула пальцы и встала.
– Ступай к себе, Журавлёва, – распорядилась Вера Степановна и позвала Ольгу.
Прежде чем уйти, Алина замерла у порога и оглянулась.
– А вы верите, что я здесь оказалась по чужой вине? – спросила она.
Начальница, похоже, ждала именно этого вопроса и без малейшей заминки кивнула.
– Верю, – отозвалась она коротко.
Это признание прозвучало для девушки куда весомее, чем сама новость о скором освобождении.
Когда она очутилась за пределами исправительного учреждения, нахлынувшее чувство преображения оглушило её, подобно внезапному ливню. Алине казалось, что она впервые в жизни видит мир по-настоящему, будто человек, от рождения лишённый зрения, но неким чудом прозревший.
Дорога домой была долгой, и Алина ликовала, словно дитя. Сидя в автобусе, она вслушивалась в разговоры попутчиков, и их будничные заботы казались ей куда занимательнее замысловатых книжных сюжетов. Они обсуждали цены на продукты, погоду, своих родных и приятелей, даже не догадываясь, что скромная девушка в неприметной курточке и неуклюжей вязаной шапке, сидящая бок о бок с ними, ловит каждый звук, каждую улыбку. За окном проплывали освобождающиеся от снежного покрова поля, голые перелески и маленькие придорожные деревушки. Баюкаемая монотонным гулом мотора, размеренной речью пассажиров и унылым однообразием пейзажа, Алина незаметно погрузилась в сон.
– Девушка, конечная остановка! – разбудил её простуженный голос водителя. – Салон пуст, выходим.
Алина подняла голову и обнаружила, что кругом действительно ни души. Она подхватила рюкзак и двинулась к выходу: затёкшие ноги не слушались, и она то и дело пошатывалась.
– Эй, вы потеряли кое-что! – окликнул её шофёр, когда она уже собиралась спрыгнуть с подножки.
Девушка резко обернулась и машинально проверила карман. Там, где прежде лежал паспорт, теперь было пусто. Документ, а с ним и небольшая сумма наличных, спрятанная внутри обложки, валялись на полу под одним из сидений.
– Ну вот, надо быть повнимательнее, – улыбнулся было водитель, но тут же его обросшее щетиной лицо вытянулось от изумления. – Алинка, ты, что ли?!
Позабыв о пропаже, девушка всмотрелась в небритое лицо и так же поражённо разомкнула губы. Перед ней стоял не кто иной, как Павел, её бывший одноклассник.
– Пашка! – ахнула она. – Поверить не могу!
– Я самый, – он перебрался в салон и широко раскинул объятия.
Алина прильнула к нему, и по телу мгновенно растеклась приятная волна душевного тепла. Павел оказался единственным из всех одноклассников, кто явился в суд, чтобы поддержать её и во всеуслышание заявить о её невиновности. Она и поныне хранила к нему огромную благодарность, хотя до сих пор не решалась произнести это вслух.
– Я безумно рад твоему возвращению, – признался он спустя несколько мгновений. – Часто о тебе вспоминал. И знаешь, на мой взгляд, ты вообще не изменилась.
– А вот ты, по-моему, очень даже изменился, – улыбнулась Алина. – Тебе щетина к лицу. К слову, я писала тебе пару раз, но ответа так и не дождалась.
– Да это и не удивительно, – вздохнул Павел, присаживаясь на соседнее кресло. – Я уехал учиться сразу после того, как тебя… ну а следом мама слегла. Сильное поражение мозга было, она ничего уже не помнила, скорее всего и про твои письма забыла. Уже полгода, как её не стало.
– Ох, как мне жаль, – произнесла Алина, легонько коснувшись его плеча. – Я отлично помню твою маму, замечательная была женщина.
– Да… А как твой предок поживает? – спросил Павел, коротким движением утерев набежавшую слезу.
– Понятия не имею, – пожала плечами девушка. – Надеюсь, у него всё благополучно. Как раз думаю его проведать.
– Тогда позволь мне тебя подбросить, – встрепенулся Паша. – А потом, может, махнём куда-нибудь в парк?
Алине очень хотелось провести ещё немного времени со старым приятелем, но сильнее манило неспешно прогуляться по знакомым улочкам, вдохнуть полной грудью свежий воздух. От запаха бензина, пропитавшего салон старого автобуса, уже начинала кружиться голова.
– Я, пожалуй, пройдусь пешком, насиделась с лихвой, – улыбнулась она, поправляя лямку рюкзака. – Спасибо тебе, Паш.
Она ещё раз обняла его и выпорхнула из автобуса.
– Может, пересечёмся где-нибудь вечером? – крикнул он ей вдогонку, прежде чем завести мотор.
Алина с улыбкой развела руками и быстрым шагом направилась прочь.
Городок за эти годы ни капли не переменился. Он напоминал панораму, спрятанную внутри хрустального сувенирного шара: сколько бы времени ни утекло, достаточно извлечь его из старого сундука, смахнуть пыль, и над игрушечными домиками с крошечными деревцами вновь закружится серебристая метелица. Алина прошла мимо родной школы, мимо библиотеки, куда они с мамой прежде захаживали каждую неделю, мимо стадиона, на котором когда-то гоняла мяч с мальчишками после уроков. Всё такой же обшарпанный троллейбус, тормозящий напротив поликлиники, довёз её до маленького района, где прошло всё детство. Она миновала знакомые витрины магазинов и аптеку, завернула за угол и очутилась в том самом дворе, где по-прежнему впритирку теснились автомобили жильцов.
Лифт, разумеется, не работал. Алина пешком взобралась по лестнице на седьмой этаж и остановилась перед дверью своей квартиры. После короткой трели звонка изнутри послышались чьи-то поспешные шаги. Алина затаила дыхание.
– Ты… – выдохнула Марина, едва завидев падчерицу на пороге.
– Это… тебя выпустили? – пролепетала она.
– За примерное поведение, – язвительно отозвалась Алина. – Войти-то разрешишь?
– Ах, да-да, проходи, конечно, – суетливо затараторила мачеха. – Может, чаю? Или пообедать?
Алина уже давно не испытывала к этой женщине ничего, кроме равнодушия, и сейчас взирала на неё без каких-либо эмоций. За три года Марина изрядно сдала: под глазами набрякли тёмные мешки, а лицо сморщилось, точь-в-точь как сушёное яблоко, и это-то в возрасте чуть за сорок. «Что же с тобой дальше-то станется?» – с мрачным удовлетворением отметила про себя девушка.
– Нет, благодарю, – отказалась она, медленно прохаживаясь по гостиной. – А где папа? На работе?
– Ты к отцу… – пробормотала Марина, и её переносица мгновенно покрылась испариной.
– И где он? – перебила её Алина.
– На погосте, – поморщившись, выпалила мачеха и отвернулась.
Алина медленно опустилась на некстати подвернувшийся стул и застывшим взглядом уставилась на женщину.
– Где? – переспросила она. – Надеюсь, это какая-то глупая шутка.
– На погосте, – повторила та. – Ушёл твой отец из жизни. Разве тебе не сообщили? Должны же были уведомить.
– Никто не звонил, – еле слышно прошелестела Алина, хватаясь за голову. – И как же он… отчего?
– Ну, как все… захворал и угас, – Марина беспомощно развела руками. – Сильно болел напоследок. Я его без конца к доктору гнала, но он ведь упёртый, с места его было не сдвинуть. Не стало его восьмого января, сразу после Рождества. А за седмицу до этого он нотариуса пригласил, завещание наказал составить, пока ещё оставались силы говорить и двигаться. Будто чуял приближение финала.
Не дослушав, Алина бросилась в ванную и долго содрогалась там от мучительных рвотных спазмов. Марина колотила в дверь и навязчиво предлагала помощь, но Алина не откликалась. Ей нужна была хотя бы минута уединения, чтобы переварить услышанное и осознать: отца в живых больше нет. Немного совладав с собой, она ополоснула лицо, одёрнула одежду и вышла.
– Ну, допустим, его не стало, – произнесла Алина глухо. – А как же наследство?
– Что значит «допустим»? – нахмурилась Марина. – Уход Коли – это медицинский факт. А всё имущество он завещал мне. Не веришь – вот документ.
Она извлекла из ящика комода пухлую папку и продемонстрировала Алине бумагу. Девушка даже не стала вчитываться и отстранила руку мачехи.
– Выходит, – вымолвила она сдавленно, – теперь у меня нет ни папы, ни родного крова.
Марина украдкой улыбнулась, и улыбка эта была столь же торжествующей и плотоядной, как и в день вынесения приговора падчерице.
– Да, вот так уж вышло, – пропела она притворно-невинным тоном. – Ничего уж не попишешь.
Алина лишь бросила на неё тяжёлый взгляд и стремительно направилась к выходу.
За минувшие годы городской погост сильно раздался вширь, так что Алина, давно здесь не появлявшаяся, с огромным трудом ориентировалась среди беспорядочного скопления надгробий и чугунных оград. Она почти час плутала по лабиринту из крестов и памятников. Деревьев на территории почти не было, солнечные лучи давно свели на нет последний снег, и сухощавый сгорбленный смотритель в старой дублёнке уже наводил порядок на заброшенных участках, сгребая в кучи прошлогоднюю листву и высохшую траву. Приметив девушку, он оставил грабли с мешком и приблизился к ней.
– Помощь нужна? – осведомился он.
Алина обвела взглядом казавшееся бескрайним пространство захоронений и неуверенно кивнула.
– Я ищу одно место, – сказала она, подходя ближе. – Журавлёв Николай Михайлович. Его похоронили сравнительно недавно, в январе. Возможно, вам известно, где он?
Смотритель задумчиво огладил бородку.
– Журавлёв… Николай… – в нерешительности проговорил он и вдруг замер. – А ты, часом, не его ли дочка будешь? – поинтересовался он, как-то странно разглядывая девушку.
– Да, дочь, – подтвердила та. – А в чём дело?
Мужчина молча взял её за рукав и отвёл в сторонку, будто опасаясь, что кто-то может подслушать, хотя вокруг, кроме грачей и ворон, не было ни одной живой души.
– Выходит, ты ищешь Николая Журавлёва, так? – глухо просипел смотритель, засовывая руку в карман. – Только не в том месте ты его ищешь. Живой он.
С этими словами старик протянул ей сложенный в несколько раз тетрадный листок и опустился на корточки.
– Значит, случилось это в январе, – начал он, игнорируя её изумлённые расспросы. – Да, именно так и было. Вышел я поутру из своей каморки, гляжу – на лавке возле свежего захоронения сидит какой-то гражданин. Сидел он, сидел, потом выудил откуда-то из-за пазухи бутылку и меня подзывает. Ну, я, известное дело, от угощения не откажусь, подумал, может, человек чью-то душу помянуть желает, а одному, знамо, горько. Подхожу, значит, а он мне эту бутылку суёт и заявляет: «Ты пойми, тут ведь меня закопали». Я, понятное дело, гляжу на него как на умалишённого, а он и не думает шутить. «Меня, – твердит, – здесь схоронили, только я-то, видишь, живой. И всё это супруга моя подстроила». И поведал мне, что эта мегера заставила его переписать жилплощадь на неё, а его самого спровадила в глухую деревню, с глаз долой. Припугнула, что ежели он хоть пикнет, она наймёт каких-то надёжных ребят, и уж те-то его не для острастки, а по-серьёзному поприветствуют, без всяких там панихид. Дескать, имеются у неё связи на самом верху и знакомцы с соответствующими наклонностями. Ну, бутылку я, конечно, принял, а он мне вдогонку эту цидулу передал, наказал дочери вручить, как только та объявится. Я ему и говорю: «Да когда это случится-то и по каким приметам я её признаю?». А он отвечает: «Признаешь, не сомневайся». Ну, коли ты и впрямь Журавлёва, стало быть, не ошибся я, и графин тот не зря осушил.
Алина развернула листок и увидела строки, выведенные отцовским почерком. Там значился его нынешний адрес, а ниже, с большим отступом, приписка: «Прости, если сумеешь, люблю тебя. Ты уж не сердись».
– Прочёл я эту записку, – повинился смотритель, поморщившись, – уж больно любопытство меня разобрало. Только там ничего такого особенного и нет.
– Так отчего же вы не обратились в полицию? – набросилась на него Алина. – Ведь вы же знали!
– Ха, а что бы я им сказал? – с возмущением возразил тот. – Мол, видел я какого-то мужчину… Да мало ли кто и что сболтнёт? Моё дело крошечное, я привык: ко мне не лезут – и я ни к кому не лезу. А с органами у меня давняя неприязнь, я ведь из тех, кто сам сидел.
Алина усмехнулась, пряча записку во внутренний карман.
– И очень даже напрасно, – сказала она с оттенком грусти. – Далеко не все там дурные люди.
Смотритель проводил её взглядом и нехотя возвратился к своим обязанностям.
– Я предлагаю сжечь дотла магазин этой змеи, – заявила тем же вечером Алина, делясь с Павлом планами мести в адрес мачехи. – Как она у меня в печёнках сидит! Исковеркала мне судьбу, заморочила голову отцу, лишила всего… Чтоб ей пусто было!
Павел успокаивающе похлопал её по плечу и отрицательно покачал головой.
– И чего ты этим добьёшься? – спросил он. – Снова окажешься за решёткой, только на сей раз срок влепят куда серьёзнее. Радоваться надо – отец жив, это самое первостепенное. А приструнить твою мачеху особого труда не составит, у тебя теперь на руках все козыри. Давай-ка я лучше тебя к отцу отвезу.
Павел усадил девушку в свою видавшую виды «девятку», и машина, сверкнув фарами во мраке, устремилась к выезду из города. Измученная до предела минувшим днём, Алина тотчас уснула, и Паша не тревожил её всю дорогу до самой микроскопической деревеньки, затерянной глубоко в лесной чаще. Лишь когда автомобиль притормозил у покосившегося домика, он легонько подтолкнул Алину в бок и заглушил двигатель.
– Прибыли, – улыбнулся он. – Смелее, ступай, не робей. Он уж, верно, заждался.
И впрямь, как только Паша произнёс эти слова, в тёмных окнах загорелся свет, а через минуту раздался скрип открываемых ворот. Выскочив из автомобиля, Алина стремглав кинулась к стоявшему у палисадника отцу.
– Папа! – воскликнула она, обвивая его шею руками. – Здравствуй! Какое же это счастье, что ты жив!
Отец беззвучно плакал, не имея сил произнести ни слова, и лишь бесконечно гладил её по волосам.
– Прости меня, прости, доченька, – прошептал он, стискивая Алину изо всех оставшихся сил. – Я ведь… я тебе не поверил тогда. Прости меня…
Николай внезапно упал на колени и прижался лбом к её ногам. Алине потребовалось немало труда, чтобы заставить отца подняться.
– Но сейчас-то всё уже позади, – улыбнулась она сквозь слёзы. – Главное, что мы снова вместе. Всё минуло.
Взяв папу под руку, она направилась с ним в дом. На мгновение задержавшись у ворот, она обернулась и помахала Паше, приглашая его проследовать за ними.
– Моё почтение, Павел, – приветствовал друга дочери Николай. – Гляди-ка, каким высоким стал. Правда борода тебе, честно скажу, совсем не к лицу. Сбрить бы надобно.
Пашка звучно расхохотался и подмигнул Алине.
– Ох, на вас не угодишь, – проворчал он. – Одному нравится, другому – нет. Видимо, придётся только усы оставить.
И теперь уже три человека, сотрясаясь от хохота, огласили ночную тишину, а эхо подхватило и разнесло их голоса по всей деревне, как самую радостную в мире новость.
Минуло полгода. Отзвенел жаркий летний зной, и вместе с ним отступили в прошлое все судьбоносные события в жизни Алины. В начале июня свершилось то, чего она ожидала более всего на свете: Марину взяли под стражу. Совокупность её преступлений грозила мачехе почти десятью годами колонии. Разделить с ней бремя изоляции предстояло следователю, который несколько лет назад фабриковал дело Алины, нотариусу и ещё двоим рецидивистам, услугами которых Марина пользовалась для угроз мужу. «Ну, хоть не заскучают», – иронично заметила Алина, выходя из зала суда.
Немного позже, в августе, состоялось другое, куда более отрадное событие – свадьба. Алина стала женой Павла и переехала жить к нему. Благодаря поддержке мужа она устроилась в финансовый отдел автопарка и теперь часто провожала его в дальние рейсы, неизменно беря с супруга обещание не торопиться и всячески избегать дорожных передряг.
– Мы здесь ненадолго, – успокаивал её Павел. – Я уже практически скопил нужную сумму, так что скоро махнём на юг, к тёплому морю. У меня там приятель служит в одном туристическом агентстве, давно зовёт к себе, возить отдыхающих. Ну а ты с твоим-то высшим образованием точно нигде не затеряешься.
– А мне и сейчас замечательно, – отвечала Алина. – Ты рядом, папа рядом – чего мне ещё желать? Я о подобном даже грезить не осмеливалась.