Часть 3
К тому времени, когда в доме перестали удивляться тому, как вытянулась Соня, и как внезапно, почти за одно лето, детская худоба обернулась тонкостью стана и шеи, Варенька тоже выросла – не так заметно для господского глаза, но куда резче для жизни. У Сони появлялись новые платья, новые книги, новые занятия; у Вареньки – новые обязанности. Соню учили сидеть, кланяться, отвечать, играть, держать спину и взгляд; Вареньку учили подавать, застёгивать, помнить, где что лежит, быть под рукой и не быть на виду.
Это всё происходило не сразу, но верно. И, как бывает в старых домах, перемена входила в повседневность тихо. Вчера ещё Варенька могла забежать в комнату Сони с веткой сирени или яблоком, найденным в саду; нынче она входила туда по зову, со щёткой, гребнем, лентой или кувшином воды. Вчера Соня могла сама вскочить и, смеясь, кинуться к окну или в сад; нынче Елизавета Павловна часто замечала, что барышне не следует бегать по дому и особенно не следует забывать о манерах.
====
Комната Сони находилась в мезонине, окнами в сад. В то утро стоял конец августа – та тихая, ясная пора, когда всё в усадьбе как будто ещё полно лета, но в утреннем воздухе уже чувствуется осень. Окна были открыты; за ними неподвижно стояли липы, и только время от времени в саду срывался сухой лист, хоть падать ему было ещё рано.
Вечером ждали гостей: соседнюю помещицу с дочерьми и какого-то их дальнего родственника.
Соня сидела перед зеркалом. Волосы её, густые и светлые, были распущены по плечам. Она выглядела ещё совсем юной, почти ребенком, если смотреть не на осанку и не на руки, а на то, как нетерпеливо она кусала губу, пока Варенька расчёсывала ей пряди.
– Ты больно тянешь, – сказала Соня, морщась.
– Я не тяну, – тихо возразила Варенька. – Это волосы спутались.
– Отчего у меня всё всегда путается?
– Потому что на ночь надо косу разбирать, а не засыпать как попало.
Соня в зеркале улыбнулась.
– Ты опять говоришь, как старая.
– А ты опять, как маленькая.
– Так и буду.
Варенька ничего не ответила. Она стояла за её плечом, разделяя волосы на ровные пряди. Руки у неё были ловкие, быстрые, уже привыкшие к этой работе. Сколько раз за последние месяцы она заплетала Соню, прикалывала ей ленты, подавала заколки, затягивала тесёмки, оправляла воротник – и всё же в этом было что-то странное, будто жизнь нарочно ставила их рядом так близко, чтобы тем вернее напомнить, как далеко они стоят на самом деле.
Зеркало ловило их обеих сразу.
Соня сидела в светлом пятне окна – тонкая, ровная, с поднятым подбородком. Варенька стояла у неё за спиной – темнее лицом, проще одетая, с гладко зачёсанными волосами и спокойным, чуть усталым взглядом. Они были в одной раме, в одном свете, на расстоянии вытянутой руки; и всё же даже в молчании между ними чувствовалось то, чего в детстве не было: одна сидит, другая стоит.
– Возьми голубую ленту, – сказала Соня. – Нет, не эту... ту, тоньше.
– Эту?
– Да. Помнишь, ты в детстве мне тоже голубую вплетала?
– Помню.
– Под липой.
Варенька чуть замедлила движение.
– Там не вплетала. Там ты сама её потеряла.
Соня засмеялась.
– И правда. Мы же положили её туда.
Соня подняла на неё глаза в зеркале.
– Ты всё помнишь.
– А ты будто нет.
– Я тоже помню, – быстро сказала Соня. – Только у меня теперь голова всегда чем-то занята. То музыка, то шитьё, то гости, то «сядь прямо», то «не смейся так громко». Право, иногда мне кажется, что я уже сто раз устала жить.
– Тебе ещё рано уставать, – сказала Варенька.
– А тебе, стало быть, пора?
Варя улыбнулась.
– Мне некогда.
Соня вздохнула и уронила руки на колени.
– Вот видишь. Все чем-нибудь заняты. Одна я только должна сидеть ровно и быть довольной.
– Ты и сидишь криво, – заметила Варенька, поправляя её за плечи.
Соня невольно выпрямилась и, поймав в зеркале Варин взгляд, рассмеялась уже настоящим смехом – коротким, светлым, на миг совсем детским.
Этот смех всегда поражал Вареньку: стоило Соне забыться, как во всём её новом барышнином облике вдруг проступала та прежняя девочка, что бегала к пруду в башмачках, ахала на холодной росе и читала под липой про мальчика в синем кафтане. Но такие мгновения становились всё короче.
– Сегодня опять будут смотреть, – сказала Соня после паузы.
– Кто?
– Все. Маман, гости, эта Анна Дмитриевна со своими дочерьми, и ещё этот кузен или кто он там. Они всегда смотрят так, будто я должна быть или очень хороша, или очень разумна, или уже готова не знаю к чему.
– Ты и так хороша, – просто сказала Варенька.
Соня в зеркале вспыхнула лёгким румянцем.
– Ты это говоришь, чтоб меня утешить.
– Нет.
– А если бы я была дурна, ты бы сказала?
– Не сказала бы.
– Вот видишь.
– Но ты не дурна.
Соня вдруг замолчала. От Вариных слов всегда оставалось особое чувство: в них не было ни светской любезности, ни привычной ласковости нянек, ни заискивания прислуги. Они были коротки, точны и потому действовали сильнее.
====
Внизу в доме хлопнула дверь. Из коридора донёсся голос Дарьи Ильиничны, потом шаги, шорох юбки, и дверь приотворилась.
– Варенька, голубушка, барышне пора уж и одеваться, – сказала няня. – Матушка спрашивала, готовы ли.
– Сейчас, – отозвалась Соня.
Дарья Ильинична окинула их обеих ласковым взглядом и исчезла.
Варенька сняла платье со спинки кресла и подала Соне.
– Руки.
Соня послушно подняла руки, и Варенька, как делала уже не раз, помогла ей встать, расправила рубашку на плечах, надела платье через голову, осторожно опустила его по стану, вытянула складки, нашла сзади ряд мелких пуговок и стала застёгивать одну за другой.
Соня стояла неподвижно, только иногда чуть вздрагивала, когда холодные Варины пальцы касались её шеи.
– Тесно? – спросила Варенька.
– Немного.
– Потерпишь.
– Ты всегда это говоришь.
– А что ж ещё? На то и платье.
Последние пуговки пришлись как раз под лопатками. Варя застёгивала их медленнее, потому что ткань была новая, тугая, и петли не разработались. Соня, глядя в зеркало, вдруг сказала:
– Как странно.
– Что?
– Что ты знаешь обо мне всё.
Варя подняла глаза.
– Всё ли?
– Ну... почти всё. Какой у меня затылок, где родинка на плече, где платье жмёт, какие ленты мне идут, чего я боюсь... даже когда я лгу, ты всегда видишь.
– Ты плохо лжёшь.
– Это оттого, что мне почти никогда не дают случая, – с лёгкой важностью сказала Соня, но тут же сама улыбнулась. Потом тише прибавила: – И всё-таки странно.
Варя не ответила. Она уже оправляла на Соне ворот, расправляла рукава, следила, чтобы пояс лёг ровно. Всё это было делом привычным, а оттого особенно горьким в те минуты, когда Соня, сама того не зная, говорила что-нибудь такое, что делало их близость почти невыносимой.
– Отойди, посмотри, – велела Соня.
Варенька отступила на шаг.
Соня повернулась перед зеркалом боком, потом чуть наклонила голову, оглядывая себя с той задумчивой серьёзностью, с какой молодые девушки начинают вдруг всматриваться в собственное лицо не как в знакомое, а как в нечто, от чего, может быть, зависит их судьба.
– Ну? – спросила она.
– Хорошо.
– Просто хорошо?
– Очень хорошо.
– Где?
– Везде.
Соня опять улыбнулась, но не совсем весело.
– Ты нарочно говоришь скупо, чтоб я сама додумывала.
– А тебе всё надо додумывать, – сказала Варенька.
– Иногда мне кажется, что ты умнее меня.
– Это тебе кажется.
– Нет. Правда. Я, может быть, и больше читала, и музыку учу, и всё такое; а ты... ты как будто сразу знаешь, где в людях правда.
Варенька опустила глаза на складки платья.
– Правда не прячется.
– Прячется, – возразила Соня. – Иначе всем было бы легче жить.
Она сказала это почти шутя, но в голосе её прозвучало что-то усталое, взрослое. Варенька взглянула на неё в зеркало и увидела, что Соня сама испугалась своих слов, будто случайно сказала больше, чем хотела.
Чтобы переменить разговор, Соня потянулась к столику, открыла перламутровую шкатулку и вынула тонкую цепочку с маленьким крестиком.
– Застегни.
Варенька подошла ближе, взяла цепочку, отвела в сторону волосы на шее Сони и стала искать крошечный крючок. Шея у Сони была тёплая, тонкая; у корней волос бился слабый, быстрый пульс. Вареньке вдруг пришло в голову, что никто в доме, может быть, не бывает к Соне так близко, как она, – и никто не стоит от неё так далеко.
– Готово.
– Если эти родственники окажутся скучными, я уйду с чаем в сад.
– Не уйдёшь.
– Уйду.
– Матушка не велит.
– Тогда заболит голова.
– И это уже было.
Соня засмеялась.
– Всё ты помнишь.
– Служба такая.
Она сказала это без умысла, просто к слову. Но после этих двух слов в комнате что-то переменилось.
Соня чуть повернула голову.
– Не говори так.
– Как?
– Будто ты... будто между нами только это.
Варенька стояла, держа в руках ненужную уже щётку.
– А что же ещё?
Соня нахмурилась.
– Ты знаешь что.
Варенька молчала.
Снаружи с липовой аллеи донёсся короткий скрип телеги. Где-то внизу в доме звякнула посуда. День шёл своим чередом, и этот обычный усадебный шум вдруг особенно ясно показал, как тесно, как неловко им обеим стало в комнате, где ещё минуту назад всё было просто.
– Ты опять, – тихо сказала Соня. – Всё время теперь так. Словно хочешь от меня уйти, а сама не уходишь.
Варенька положила щётку на столик.
– Я и не могу уйти.
Соня быстро обернулась к ней.
– Почему не можешь?
Варенька улыбнулась, но улыбка вышла почти печальной.
– Куда ж мне идти?
Соня вдруг вспыхнула.
– Если ты думаешь, что я... – начала она и запнулась. – Я ведь не это хотела сказать.
– Я знаю.
– Нет, не знаешь. Ты теперь всё понимаешь как-то не так.
– Может, теперь как раз так.
Соня встала.
Платье на ней шуршало ещё чуть жёстко, по-новому. Она подошла к окну, постояла, глядя в сад, потом вдруг сказала, не оборачиваясь:
– Помнишь, как ты обещала показать мне ежиное гнездо?
– Помню.
– И не показала.
– Не случилось.
– Ничего у нас теперь не случается, – проговорила Соня. – Всё только «нельзя», «потом», «не теперь».
Варенька хотела ответить, но в эту минуту в дверь вошла Елизавета Павловна.
Она скользнула взглядом по комнате, по туалетному столику, по открытому окну, по дочери в готовом платье и по Вареньке, стоявшей чуть в стороне.
– Хорошо, – сказала барыня. – Голубое тебе идёт.
Соня опустила глаза.
– Благодарю, maman.
Елизавета Павловна подошла ближе, поправила на ней складку у плеча и чуть отступила, чтобы посмотреть внимательнее.
– Только пояс можно потуже. Варвара, переделай.
– Слушаюсь.
Варенька шагнула вперёд, снова встала за Сониной спиной и принялась развязывать, подтягивать, ровнять. Елизавета Павловна наблюдала спокойно, с той ровной внимательностью, в которой не было ни жестокости, ни мягкости – одно только чувство порядка.
– Анна Дмитриевна приедет к пяти, – сказала она дочери. – И с ней, вероятно, её племянник. Прошу тебя не сидеть всё время молча, как в прошлый раз.
– Я не сидела молча.
– Почти молча. И не спорь резко. Мужчины не любят излишней живости в молодых девушках.
Соня слегка побледнела.
– Да, maman.
– И не играй слишком быстро, если попросят к фортепьяно. Твоя поспешность выдаёт нервность.
– Да, maman.
Варенька чувствовала, как под её пальцами напрягается Сонина талия.
– Вот так, – сказала она тихо, завязывая пояс.
Елизавета Павловна кивнула.
– Хорошо. Можешь идти, Варвара.
И это «можешь идти» было самым обыкновенным распоряжением. Но Соня почему-то вскинула глаза, точно хотела что-то сказать, удержать её ещё хоть на минуту, – и не сказала. Только Варенька, поклонившись, поставила щётку на место и вышла.
Она спустилась на несколько ступенек, но не дошла донизу: из мезонинного окна открывался кусок сада, и она невольно остановилась.
Сверху, сквозь приотворённую дверь, ещё доносился голос барыни – ровный, наставительный, не сердитый, но оттого ещё более властный. Потом голос Сони – короткий, послушный. Потом всё стихло.
– Что стоишь? – раздался снизу голос Дарьи Ильиничны.
Варенька очнулась.
– Ничего.
– Иди-ка в бельевую. Матрёна ищет.
– Сейчас.
Она спустилась.
====
До самого вечера усадьба жила тем особенным беспокойством, какое бывает перед гостями, даже если гости самые обыкновенные и едут только на чай. В людской бегали чаще, на кухне говорили громче, в передней чистили сапоги, в столовой пересчитывали ложки, в гостиной раскрывали рояль, поправляли чехлы, проветривали занавеси.
Варенька бегала туда-сюда по поручениям и Соню увидела только тогда, когда гости уже приехали.
Та стояла в гостиной у окна, рядом с матерью, и кланялась входившим. В голубом платье, с гладко уложенными волосами и тонкой цепочкой на шее, она казалась старше своих лет. Щёки её слегка порозовели, глаза блестели. Она говорила, улыбалась, отвечала – как велено, как учили. И всё же Варенька, стоя у двери с подносом чайных чашек, сразу заметила то, чего, вероятно, никто другой бы не заметил: как Соня всякий раз на мгновение задерживает дыхание перед ответом, как чуть сильнее, чем нужно, сжимает пальцы, как иногда слишком быстро поднимает глаза и тут же опускает их.
Анна Дмитриевна была шумна и ласкова; дочери её – уже почти невесты – сидели на краю дивана одинаково прямо; дальний родственник, оказавшийся молодым человеком лет двадцати с небольшим, говорил мало, но смотрел внимательно, особенно на Соню. Это-то и заметила Варенька раньше других.
Соня сперва не замечала. Потом, играя на фортепьяно после чая, один раз сбилась, покраснела и начала сначала. Молодой человек подошёл ближе, перевернул ей страницу и, кажется, что-то сказал негромко. Соня улыбнулась – той новой, не детской улыбкой, которую Варенька у неё ещё почти не знала.
Варенька стояла у двери.
Поднос в руках у неё был нетяжёлый, но казался всё тяжелее. Она смотрела неотрывно: как Соня сидит за инструментом, как свет от свечей ложится на её волосы, как тонкие пальцы бегут по клавишам, как у двери для неё самой остаётся только тень, ожидание и неподвижность.
В эту минуту ей с особенною ясностью вспомнилась старая липа и девочка в расстёгнутом башмачке, смеющаяся от холодной росы. Вспомнилось так резко, что нынешняя гостиная, свечи, рояль, шелест платьев показались чем-то почти ненастоящим, нарочно устроенным, чтобы заслонить то первое.
После отъезда гостей дом ещё долго не мог успокоиться. Анну Дмитриевну провожали слишком долго, а потом по всему дому пошли разговоры: о платьях, о том, кто как поклонился, кто как сказал, что молодой человек, по-видимому, образован, что у него, кажется, есть состояние, что он очень внимательно слушал Соню у фортепьяно.
====
Поздно вечером Соня позвала её к себе.
Комната в мезонине была уже полутёмная. На столике горела одна свеча; платье лежало на кресле голубой складкой; на окне белела поднятая штора. За стеклом темнел сад.
Соня сидела у туалетного столика, уже распустив волосы наполовину. Увидев Вареньку, она обернулась быстро, почти по-детски.
– Где ты была?
– В буфетной. Потом в столовой.
– Иди сюда. У меня голова раскалывается от этих шпилек.
Варенька подошла и стала вынимать шпильки одну за другой. Тяжёлые волосы Сони медленно освобождались, стекали по плечам. В зеркале опять появились они обе – как утром, но уже в другом свете: свеча дрожала, комната потемнела, лица стали мягче и печальнее.
– Тебе понравился он? – вдруг спросила Варенька, сама не зная, зачем спросила.
Соня вздрогнула.
– Кто?
– Этот... родственник.
Соня молчала с секунду, потом тихо засмеялась.
– Вот уж от тебя не ждала.
– Что?
– Что ты станешь про такое говорить.
– А отчего ж не говорить.
Соня опустила глаза.
– Я не знаю. Он просто был вежлив. И, может быть, чуть менее скучен, чем остальные. Не смотри так. Я сама ничего не знаю.
– Я не смотрю.
– Нет, смотришь.
Варенька вынула последнюю шпильку и отложила её.
– У тебя волосы спутались.
– Расчеши.
Она стала расчёсывать молча. Соня сидела неподвижно. Потом вдруг сказала:
– Когда ты стояла в дверях, мне всё время хотелось, чтоб ты не уходила.
Варенька остановила щётку.
– Зачем?
– Не знаю. С тобой мне спокойнее.
– А без меня нельзя?
Соня посмотрела на неё в зеркало – прямо, удивлённо.
– Ты сегодня опять говоришь странно.
– Может, и странно.
– Что с тобой делается?
Варенька отвела глаза.
– Ничего.
– Нет, не ничего. Ты всё время будто сердишься на меня за что-то такое, чего я не понимаю.
– И не поймёшь.
Соня резко повернулась на стуле.
– Отчего ты всё говоришь это? «Не поймёшь», «не надо», «так лучше». Будто я тебе чужая.
Последнее слово повисло между ними.
Варенька поставила щётку.
– Чужая? Нет!
– Так что же?
Ответ пришёл не сразу. Он давно уже зрел в ней, ещё без слов, одними уколами, стыдом, молчанием, тем, как приходится стоять у двери, застёгивать платье, ждать у стены, выходить по первому распоряжению.
– Да то, – сказала она тихо, – что ты можешь меня позвать, а я должна прийти. Можешь отослать – и я уйду. Можешь держать при себе, а можешь не замечать. А я всё равно буду тут.
Соня побледнела.
– Я никогда тебя не отсылала.
– Ты – может, и нет.
– И не держала как... – она запнулась, не договорив.
– Как кого? – спросила Варенька.
Соня встала. Волосы её рассыпались по спине почти до пояса; лицо было бледно и горяче.
– Ты жестока, – сказала она шёпотом. – Я ведь люблю тебя. Ты мне как сестра.
– Знаю, – ответила Варенька.
– Так зачем же?
– Затем, что от этого ничего не делается легче.
Соня опустилась обратно на стул и закрыла лицо руками.
– Уйди, – сказала она глухо. – Нет... постой. Нет, уйди.
Варя стояла, не двигаясь.
Потом тихо собрала шпильки, положила их в коробочку, поправила на кресле голубое платье и вышла, не сказав больше ни слова.
====
В коридоре было темно. Варенька дошла до лестницы, спустилась на несколько ступенек и там села, потому что ноги вдруг ослабели.
Сверху было тихо.
Она сидела долго, сама не зная сколько. Потом в комнате Сони послышалось движение, скрип стула, шаги. Дверь приотворилась.
– Варя, – позвал тихий голос.
Она поднялась не сразу.
– Варя, ты тут?
Варенька вошла.
Соня стояла у окна, уже в одной белой рубашке, с распущенными волосами. Лицо её было заплакано, но спокойно.
– Я не хотела так, – сказала она. – Подойди.
Варенька подошла.
Соня взяла обеими руками её руку и прижала к щеке – совсем так, как когда-то в гостиной, ещё девочкой.
– Не уходи от меня совсем, – прошептала. – Что бы ты ни думала, не уходи.
Варя смотрела на неё и вдруг ясно увидела в ней сразу обеих: ту, нынешнюю, в белой ночной рубашке у окна мезонина, и прежнюю, босую, в саду, под липой. От этого в груди у неё стало тесно, и она не могла говорить сурово.
– Куда ж я уйду, – сказала она.
Соня закрыла глаза и ещё крепче прижалась щекой к её ладони.
За окном стояла тёплая, почти безветренная ночь. В саду темнели липы. И одна из них, старая, чуть в стороне от аллеи, хранила под корнями детскую клятву – такую лёгкую в день, когда её давали, и такую тяжёлую теперь, когда жизнь понемногу начинала требовать за неё плату.
✼••┈┈┈┈••✼♡✼••┈┈┈┈••✼