Борис приехал в субботу без звонка, с пакетами. На пороге стоял, улыбался, челку откидывал со лба. Я к тому моменту уже привыкла к этим субботам: пакеты, возня в коридоре, запах чужого одеколона в моей прихожей.
– Теть Снеж, я тебе тут курицу привез и кефир! – крикнул он из кухни, уже раскладывая продукты по полкам. – И хлеб свежий, бородинский, ты же любишь.
Я стояла в комнате, прижимала к груди вязаную кофту и кашлянула, прежде чем ответить. Привычка такая, кашляю перед каждой фразой, будто горло спрашивает, а точно говорить будем? Борис – сын моей сестры Люды. Крупный, тяжелый, в толстовке с капюшоном, всегда в этой толстовке, зимой и летом. Морщит лоб, когда слушает, и от этого кажется, что очень внимательно вникает, хотя на самом деле, кто его знает.
Люду мы потеряли, и Борис пропал. Просто исчез, как его и не было. Ни звонка на Пасху, ни открытки на день рождения. А потом, с прошлой весны, повадился. Каждую субботу: курица, кефир, бородинский, иногда что-нибудь чинил.
Кран в ванной тек, он заменил прокладку. Полку в коридоре подбил, правда, криво, так и висит до сих пор косая, я уже привыкла.
В ту субботу он ходил по квартире и качал головой.
– Теть Снеж, ну что это? – говорил он, трогая обои у окна, где они пузырились от сырости. – Обои отходят. Потолок, ты посмотри, вон пятно. Тут ремонт нужен капитальный.
Я сидела на диване, перебирала косу, густую, темную с проседью. Привычка: когда нервничаю, перебираю.
– У меня все в порядке, Боря. Я так привыкла.
– Ну как привыкла? – он повернулся, лоб сморщил. – Тут же жить невозможно! Окна деревянные, батареи еле теплые. Я бы тебе пластиковые поставил, знаю мастера, недорого.
Он говорил «тебе», но глазами шарил по стенам, по потолку, по дверям. Оценивал. Я тогда подумала, а может, показалось. Родня ведь, заботится. Кашлянула и сказала:
– Боря, не надо окон. Мне Толик эти рамы ставил, они еще крепкие.
Толик – мой муж. С тех пор как я его потеряла, я привыкла к тишине, к чайнику на одну кружку, к разговорам с кошкой Дуськой. Дуська, впрочем, давно оглохла и отвечала невпопад, мяукала посреди ночи, а днем молчала.
Борис ушел. Я протерла стол, вымыла за ним посуду.
А потом вернулась в комнату и села. Дуська запрыгнула на колени, ткнулась мордой в ладонь.
Я гладила кошку и думала: он ни разу не спросил, как у меня дела. Про обои спросил, про батареи спросил, а про меня – нет. Впрочем, наверное, я устала, придумываю.
Что-то царапнуло, мелкое, неоформленное, вроде занозы под ногтем.
Борис каждый раз ходил по квартире, как покупатель на рынке, трогал стены, дергал ручки, заглядывал в ванную. Конечно, родня, положено беспокоиться. Но Толик, когда жив был, так по чужим квартирам не разгуливал.
Я встала, заварила себе мяты. Пила, стоя у окна. За окном Вера, соседка с площадки, развешивала белье на балконе.
Высокая, костистая, в темном платье, руки большие, грубые, бывший маляр с ногтями навечно в побелке. Вера не заходила сегодня, просто кивнула через стекло. У нее мои ключи лежали давно, еще при Толике оставила на всякий случай, и ни разу она ими без спроса не воспользовалась.
Вечером позвонил Борис:
– Теть Снеж, я тут мастера нашел, окна менять будем! Хороший мужик, недорого берет.
Мастер оказался тощим парнем в спецовке, который молча ходил с рулеткой и записывал в блокнот. Борис командовал: диван двигай сюда, шкаф подвинь, коробки убери. Я стояла в своей квартире как гостья.
– Боря, я не просила мастера, – сказала я. – И мебель мою не надо двигать.
– Теть Снеж, ну ты как маленькая! – он засмеялся, широкий, добродушный, и подхватил стул одной рукой. – Мы тебе тут порядок наведем, будешь как человек жить.
Как человек. Надо же. А я, значит, не как человек живу.
Конечно, квартира старая, Толик покупал еще, когда работал на заводе. Двушка, потолки высокие, паркет скрипит, зато теплая. Мне хватало, Дуське хватало, а Борису, видимо, нет.
Он двигал мебель, открывал шкафы, копался в секретере, мол, бумаги тут все в кучу. Я даже рот не успела открыть, а он уже листал папку с квитанциями, откладывал какие-то конверты. Один конверт , бежевый, с печатью, он повертел в руках и посмотрел на меня.
– Это что? От нотариуса?
Я не ответила. Кашлянула, потянулась забрать, но он отдернул руку.
– Теть Снеж. Что это такое?
– Мои дела, Боря.
Он положил конверт. Но как положил: аккуратно, точно запомнив место. Мастер стоял в коридоре, делал вид, что измеряет раму. Борис вышел к нему. Я слышала, как они бубнили в прихожей, а потом Борис вернулся уже без улыбки.
– Теть Снеж, – сказал он тихо, и «теть Снеж» прозвучало не ласково, а как начало допроса. – Ты что, завещание написала?
Я молчала.
– На кого? – он шагнул ближе, лоб сморщился, челка упала на глаза. – Теть Снеж. На кого завещание?
– На Веру, – сказала я
Просто сказала, без подготовки, без кашля, само вылетело.
Борис стоял и смотрел на меня так, будто я сообщила, что продала квартиру цирку. Лицо пошло пятнами, красное и белое, полосами.
– На Веру? На соседку?! – он даже присел на край дивана. – Ты серьезно? Я к тебе каждую субботу! Кран, полка, курица, а ты чужой тетке?! Я же родня, теть Снеж! Родная кровь!
Челюсть у него ходила из стороны в сторону, как у человека, который жует слова перед тем, как их выплюнуть. Мастер в коридоре притих, даже рулеткой не щелкал.
– Боря, – я села на стул, руки положила на колени. – Я тебя не звала. Мебель мою на место верни. Завещание – мое дело.
Он встал, толстовка натянулась на плечах. Постоял, развернулся, бросил мастеру:
– Поехали.
Дверью не хлопнул, прикрыл тихо, как бы показывая, что я не скандалист, я культурный. Но в подъезде загрохотали его шаги, тяжелые, злые. Я сидела, тихо стало, только Дуська мяукнула из кухни, не к месту, как и всегда. Плечи расслабились, и я поняла, что все это время сидела, сжавшись, будто ждала удара.
Вечером зашла Вера. Молча поставила кастрюлю на плиту, рассольник, я по запаху поняла. Забрала грязную посуду из раковины, вымыла, вытерла руки о подол платья, привычка, руки у нее вечно в деле.
Я смотрела на нее и думала: Вера ни разу не спросила, что я ей оставлю. Ни разу не поинтересовалась метражом. Ни разу не пощупала обои.
Вера ушла, кастрюля осталась на плите, накрытая крышкой.
Заснуть не получилось. Лежала, глядя в потолок, пока за окном не стало светлеть.
Они приехали вдвоем, Борис и Рита, его жена. Я ее видела один раз, на прощании с Людой, маленькая, резкая. Борис нес пакет с мандаринами, Рита шла на полшага сзади, поджав губы. Я впустила их, поставила чайник.
Борис сел за стол, разложил мандарины горкой, старался, чтобы все выглядело мирно. Толстовка свежая, выглаженная, видимо, Рита постаралась.
Рита села напротив, сумку поставила на колени, не сняла куртку, она явно гостить не собиралась.
– Теть Снеж, – начал Борис, и голос его был мягкий, уговаривающий. – Я понимаю, ты обиделась. Я погорячился в прошлый раз. Но пойми, мне за тебя больно. Мама бы хотела, чтобы мы друг о друге заботились. Мы же семья.
Мама бы хотела. Конечно. Люда бы хотела, только не этого. Люда бы хотела, чтобы сын позвонил тетке хотя бы раз за те годы, что он молчал. Но я промолчала. Кашлянула, налила чай.
– Ты подумай, теть Снеж, – продолжал он, обхватив кружку обеими руками. – Вера, она хорошая, спору нет. Но она тебе кто? Соседка. А я – Людин сын. Твой племянник. Кровь.
Он говорил и говорил, про кровь, про семью, про то, что мать на небе смотрит и плачет. Я слушала, перебирала косу, а Рита молчала, сидела, стиснув сумку, губы белые.
Рита не выдержала.
– Хватит, Борь, – сказала она, и голос ее был не громкий, а тонкий, сквозной. – Хватит цирка. Я тебе говорила, бесполезно. Год за зря. Каждую субботу – курица, кефир, бензин. Я считала, знаешь, сколько мы на это ухлопали? И все ей?!
Она ткнула в сторону стены, туда, где за стеной жила Вера. Борис дернулся:
– Рит, заткнись.
– Нет, не заткнусь! – Рита вскочила, сумка упала на пол. – Мне надоело! Ты год ездил сюда. Как на работу. Мандарины, кран, полочка – и что? Она все соседке отписала! А я дома одна с ребенком сижу, пока ты тут тетушку обхаживаешь!
Борис побагровел, челка прилипла ко лбу.
Рита тяжело дышала, Борис стиснул кружку обеими ладонями. Я смотрела на них обоих и видела ясно: они обсуждали меня. Мою квартиру. Мои метры. Считали расходы, планировали. Мандарины, курица, кефир — все это было графой в бюджете, вложением. Не в меня. В квартиру.
Тихо стало. Чайник на плите остывал, никто к нему не притронулся.
– Спасибо, Рит, – сказала я. – Ты мне сейчас все объяснила лучше, чем он за целый год.
Борис повернулся к жене:
– Рит, зачем ты это все…
– А что? – Рита подобрала сумку с пола, повесила на плечо. – Я устала врать. Год врали. Хватит.
Я встала и сказала спокойно:
– Боря. Иди домой. И больше не приезжай.
Он посмотрел на меня, лоб сморщил, челка упала на глаза. Открыл рот, закрыл. Встал. Мандарины остались на столе, яркие, нарядные, нетронутые.
К зиме я заклеила окна, как каждый год, бумажными полосками по старинке. Борис не звонил. Через знакомых передали: говорит, мол, «она мне не тетка больше». Ну, не тетка так не тетка. Люду жалко, сестра была хорошая, добрая.
Вера заходит по-прежнему. Рассольник, иногда пирожки с капустой, у нее пирожки отменные, тесто тонкое, начинка щедрая. Про завещание она не знает. Я не говорю. Зачем? Она и так приходит, не ради бумажки, а потому что рядом.
Потому что руки у нее не знают покоя, а забота не считается по чекам из магазина.
Иногда, когда не спится, думаю, может, хватило бы просто закрыть дверь, сказать «не приезжай больше», и все? Без Риты, без скандала... автор Даяна Мед