– Маша, ты вообще соображаешь, что творишь? – Валентина Степановна нависла над столом, её массивная фигура отбрасывала тень на кипы документов. – Я третий раз повторяю: воду надо менять чаще.
– Но я меняла... – начала было та, однако осеклась под тяжёлым взглядом старшей медсестры.
– Не спорь! – ткнула в неё пальцем Валентина Степановна. – Вечно у тебя отговорки, то одно, то другое. Работать нормально не способна, а место занимаешь.
Маша молча кивнула и опустила глаза к полу. Ей исполнилось тридцать, но ощущала она себя провинившейся девчонкой. Когда-то она и вправду была смышлёной девчонкой, с горящими глазами, с мечтами о карьере медсестры в городской больнице. Отучилась на отлично, прошла месяц стажировки, а потом случился инсульт у мамы – та рухнула в огороде и уже не поднялась. Маша вернулась «временно», как ей тогда думалось, и это «временно» растянулось на семь лет. Семь лет ухода, огорода, грядок и постепенного угасания мамы. Когда мамы не стало, Маша осознала, что и сама почти угасла. Вместе с ней в прошлом остались и мечты. Медсестрой сделаться не вышло – вакансий не нашлось. Санитарка... она была благодарна уже и за это.
– Свободна, – отрезала Валентина Степановна и подчёркнуто отвернулась к окну.
Маша вышла в коридор и прислонилась к прохладной стене. В груди всё сжималось от обиды, но она привычно подавляла эти чувства. Старшая медсестра всегда отличалась резкостью, однако в последние месяцы стала совершенно невыносимой. В комнате отдыха персонала перешёптывались, что она желает пристроить на место Марии племянницу мужа, необходим лишь предлог.
– Машка, да не бери ты в голову, – произнесла Лена, медсестра из детского отделения. – Она ко всем так, характер вредный.
Маша попыталась улыбнуться.
– Я не обижаюсь, – сказала она.
– Да ладно, я же вижу, – Лена сочувственно сжала её руку. – Ты лучшая из санитарок, пациенты тебя обожают. Вчера бабушка Клавдия полчаса про тебя рассказывала, до чего ты заботливая.
От этих слов стало теплее. Маша кивнула и направилась к своему посту. Больные действительно её любили, и рядом с ними она ощущала себя необходимой. Они не требовали от неё невозможного, не попрекали, а попросту были признательны за обыкновенную человеческую доброту.
Дома обстановка была хуже. Петя встретил её хмурым взглядом.
– Опять задержалась?
– Работы много было...
Он фыркнул, плюхнувшись на диван перед телевизором:
– За твою работу платят копейки. Хорошо хоть в моей квартире живёшь, а то где бы ты находилась?
Маша прошла на кухню и принялась выкладывать продукты из сумки. Пять лет назад, когда Петя сделал ей предложение, она принимала это за любовь. Теперь понимала: ему было попросту удобно. Петя отличался грубостью, нередко пропадал неизвестно где, а в последний месяц и вовсе стал ночевать неизвестно у кого.
– С мужиками отдыхал, – огрызался он в ответ на робкие расспросы. – Не обязан я перед тобой отчитываться.
И самое горькое – детей у них не было. Беременность не наступала. Пётр всё прозрачнее давал понять, что проблема в ней. Маша обошла врачей, сдала анализы, доктора разводили руками: всё в порядке, нужно только подождать. Но Петя ждать не желал. Его взгляды делались всё более чужими, а упрёки – всё более злыми.
– Ужинать будешь? – спросила она.
– Нет, сегодня дела, – муж поднялся, набросил куртку. – Не жди.
Дверь хлопнула. Маша осталась одна.
На следующий день её вызвали к главврачу. В кабинете уже сидела Валентина Степановна с каменным лицом, но глаза её светились нездоровым торжеством.
– Садись, Мария, – произнёс главный. Сергей Борисович был человеком мягким, а сейчас выглядел до крайности неловко. – У нас тут неприятная ситуация...
– Сегодня утром обнаружилась пропажа, – жёстко вставила Валентина Степановна. – Из сестринской исчезли дорогие препараты, импортные, на солидную сумму.
– Я не понимаю... – у Маши похолодела спина.
– В сестринскую заходили лишь два человека, – Валентина Степановна наклонилась вперёд. – Я и ты.
– Я не брала!
– Значит, ты. Однако я тоже ничего не брала.
– Мария, – Сергей Борисович развёл руками, – я верю, что ты не воровка. Но факт остаётся фактом: препараты пропали, доступ имелся только у вас двоих. Валентина Степановна... ну ты понимаешь. Она тут столько лет, а я – никто, – тихо произнесла Мария.
– Мы предлагаем компромисс, – продолжил главврач, не поднимая глаз. – Уйти по собственному желанию. Без огласки, без разбирательств. Так будет благоприятнее для всех.
– Для всех... – повторила Маша.
Она подписала заявление, собрала свои пожитки и попрощалась с Леной, которая искренне плакала. Вышла на улицу. День выдался ясный, солнечный, вовсе не располагающий к крушению целой жизни. Идти было некуда, но ноги сами несли к Петиной квартире... нет, к их квартире, хотя всё-таки к Петиной. Своей она её ни разу не ощущала. У подъезда Маша замерла: на ступенях валялись её вещи, распиханные по мешкам для мусора – платья, книги, косметика. Вся её жизнь в пакетах. Она ринулась к двери, попыталась отпереть своим ключом, но замок не поддался: ключ больше не подходил.
Маша позвонила. Ещё раз. И ещё. Наконец дверь отворилась. На пороге возвышалась женщина лет сорока, в халате, с размазанной тушью; от неё пахло дешёвыми духами и спёртым воздухом.
– Чё надо? – незнакомка окинула её пренебрежительным взглядом.
– Это... это моя квартира... – голос Маши звучал неубедительно даже для неё самой.
– Твоя? – рассмеялась женщина. – Это квартира Петра, моего Петра. А ты... ты тут больше не проживаешь. Иди отсюда, пока по-хорошему говорю.
– Но мои вещи на лестнице...
– Забирай и проваливай!
Дверь захлопнулась. Маша стояла, не в силах пошевелиться, потом медленно нагнулась и подобрала один пакет, самый лёгкий. Остальное пусть лежит – ей сейчас было всё равно. Она побрела по улицам, не разбирая дороги. Знакомые кварталы сменились окраинами, окраины – полями. Когда опомнилась, поняла, что пришла к маминому дому. Он стоял заколоченный, с заросшим бурьяном огородом. После маминого ухода у Маши не нашлось сил что-либо с ним сделать. Продать она не могла – как-никак память. Сняла доски с окна и зашла внутрь. Пахло затхлостью и мышами. На стенах висели старые фотографии: мама, молодая и красивая, держит на руках крошечную Машу; Маша в школьной форме с букетом; потом выпускной, где мама гордо её обнимает. Какими же счастливыми они выглядели на этих снимках! Когда всё кончилось? Маша опустилась на пол и прижалась спиной к стене. Никого не осталось: мамы нет, отца она никогда не знала, работы нет, супруга нет – да и существовал ли он когда-либо по-настоящему? Друзей тоже нет. Есть лишь пожилая двоюродная тётя Валя, которая приезжала на прощание с мамой и говорила тогда: «Машенька, если что, обращайся, помогу». Но Маша не умела просить. Ей чудилось, будто она слишком никчёмна, чтобы навязываться другим людям.
Она встала и вышла из дома. Ноги сами привели её к реке – туда, где они с мамой часто гуляли в детстве. Маша любила глядеть на воду и на то, как течение уносит прочь листья и веточки. Мама приговаривала: «Смотри, река всё уносит, и плохое тоже уносит». Она замерла на краю обрыва. Внизу шумела вода. Если совершить шаг... никто не узнает, никто не придёт на прощание, никто не заплачет. Её исчезновение не тронет никого, будто её и не существовало вовсе. Она закрыла глаза, глубоко вздохнула, ещё раз, подняла ногу – и вдруг заметила лодку. Старую, рыбацкую, без вёсел, лениво скользящую по течению. А в ней... Сначала Маше почудилось, что это игрушка: красивая плетёная корзинка, совсем не похожая на те, что продавали на местном рынке, – дорогая, явно городская. А в корзинке... Господи! – вырвалось у неё, и она ринулась вниз к берегу. Течение здесь было медленным, сонным. Ещё метров пятьдесят – и начнутся пороги, где вода превращается в бурлящий водоворот. Маша бежала, спотыкаясь о камни, срывая ногти о ветки. Лодку подгоняло ветром к берегу. Она шагнула в воду по колено, потом по пояс и вцепилась в борт.
В корзинке лежал младенец. Девочка месяцев трёх или четырёх, в дорогом розовом комбинезончике с вышитыми зайчиками. Малышка не плакала, только лежала с открытыми глазами, но чересчур неподвижная и чересчур тихая. Маша подхватила её на руки.
– Ну же, ну, маленькая...
Девочка шевельнула губами. Живая, но совершенно обессиленная. Сколько она пробыла одна в этой лодке? Час? Два? Три? Как вообще младенец очутился посреди реки? Маша прижала кроху к груди и уловила слабое сердцебиение. Требовалось немедленно согреть, накормить, напоить. Первая мысль – бежать в больницу или полицию. Но, вглядываясь в крохотное личико, Маша замерла. Ведь кто-то положил этого ребёнка в корзину, поместил в лодку и пустил по течению – попросту выбросил, как ненужного котёнка. И что случится, если отнести девочку в полицию? Обнаружат родителей и вернут тем, кто от неё избавился?
– Нет, – прошептала Маша, – я не позволю.
Решение созрело мгновенно, словно озарение. Впервые в жизни она не колебалась и не сомневалась. Она знала, что делать. Побежала к маминому дому, стараясь не трясти ребёнка. Уложила девочку на старый диван, укрыла своей кофтой, заперла дом и помчалась в аптеку.
– Дайте, пожалуйста, детскую смесь, соски и бутылочку, – тараторила она, обращаясь к продавцу, – а ещё памперсы, самые маленькие!
Продавщица поглядела удивлённо, но лишнего спрашивать не стала. Маша схватила пакет и кинулась обратно. Малышка лежала так же неподвижно, однако глаза были открыты – голубые, огромные, поразительно живые. Маша развела смесь и бережно накормила её. Девочка глотала жадно, судорожно. После Маша переодела её, обмыла и закутала в чистую простыню. Насытившись, кроха заснула прямо у неё на руках. Маша сидела на полу и не сводила глаз со спящего ребёнка. Со своего ребёнка. Теперь это был её ребёнок. Она спасла эту девочку, она станет её растить, любить, оберегать. Никто не посмеет отнять у неё это маленькое чудо.
К утру план сложился окончательно. Она набрала номер тёти Вали.
– Маша? – отозвался в трубке удивлённый голос. – Что-то произошло?
– Тёть Валь, помощь нужна, очень. Можно к вам приехать?
– Конечно, приезжай.
– А когда?
– Да сегодня. Прямо сейчас.
Тётя Валя жила в областном центре, в трёх часах езды, – боевая женщина, бывшая начальница ЗАГСа, со стальным характером и добрым сердцем. Когда Маша появилась на пороге с младенцем на руках, тётка поначалу лишь ошеломлённо таращилась.
– Это... это кто?
– Это Вика, – твёрдо произнесла Маша. – Моя дочка.
И она поведала обо всём. Тётя Валя слушала, покачивала головой, цокала языком.
– Машенька, ты же понимаешь, это...
– Я понимаю. Но я её не отдам. Не могу. Помогите, пожалуйста.
Они долго спорили и взвешивали. Тётя Валя припомнила свои связи в ЗАГСе, рассказала о знакомой, способной оформить свидетельство о рождении, – незаконно, безусловно, но осуществимо.
– Ты уверена? – спросила она в конце. – Если решишься, обратной дороги не будет.
– Уверена. – Маша глядела на спящую дочку. – Я никогда ни в чём не была так уверена.
Оформление заняло неделю. Всю эту неделю Маша не спала ночами, тревожась, что кто-то явится и заберёт её Вику. Однако пропавшую девочку никто не разыскивал, и это ранило острее всего: выходило, малышка и впрямь никому не требовалась.
– Откуда же она взялась? – размышляла тётка. – Одежда такая дорогая, явно из состоятельной семьи.
– Поблизости от нашей деревни есть коттеджный посёлок, – припомнила Маша. – Там отдыхают очень богатые люди, устраивают шумные вечеринки, даже полиция порой наведывается.
– Значит, кто-то из них принял решение избавиться от ребёнка, – поджала губы тётка.
Когда свидетельство было готово, Маша разрыдалась. Теперь Вика сделалась её дочкой официально.
– Оставайтесь у меня, – предложила тётя Валя. – Я ведь совсем одна. Сын уехал далеко, внуков не вижу. Будем семьёй.
Маша согласилась. Она устроилась в районную поликлинику, а тётя Валя нянчилась с Викой и не могла нарадоваться. Дом наполнился детским гуканьем, смехом и, разумеется, плачем.
– Какое же это счастье! – восклицала она, укачивая малышку. – Я и позабыла, каково это – когда в доме маленький ребёнок.
Вика росла. Из младенца превратилась в пухленького розовощёкого карапуза, затем – в серьёзную девочку с задумчивыми голубыми глазами. Внешне она напоминала маму: светловолосая, тонкокостная, с утончёнными чертами лица. Но характером оказалась совершенно иной. Уже в три года стало очевидно: тихоней Вика не вырастет. Она спорила, настаивала на своём, требовала объяснений. Когда Маша говорила «нет», дочка не смирялась, а изыскивала способы добиться желаемого. Это пугало и восхищало одновременно.
– Сильная, – говорила тётя Валя. – Не такая, как ты в детстве. Её не сломать.
Маша тоже начала меняться. Материнство сделало её храбрее и увереннее. Она училась отстаивать границы, произносить «нет», не опасаться конфликтов. Ради Вики она готова была на всё.
Когда дочке исполнилось пять, тётя Валя слегла. У неё выявили онкологию четвёртой стадии. Болезнь прогрессировала стремительно, и за несколько месяцев её не стало. Перед уходом она попросила Машу к себе.
– Спасибо тебе, милая, – прошептала она. – Вы с дочкой подарили мне эти годы. Я не была одинокой старухой, я чувствовала себя необходимой.
– Это вы нас спасли, – отозвалась Маша, сжимая её холодеющую руку.
После прощания с тётей она собрала вещи. Пришла пора возвращаться. Пять лет – достаточный срок, чтобы все позабыли о её внезапном отъезде. Теперь она возвращалась к дочери уже в ином качестве – как сильная медсестра с опытом и как сильная, самостоятельная женщина. Она неделями приводила дом в порядок: белила, красила, мыла. Вика носилась по комнатам и визжала от восторга.
– Мам, это моя комната? А можно её в розовый покрасить? А тут устроить место для рисования?
Рисовать Вика начала рано: в три года – милые домики, в пять – узнаваемые портреты. Сейчас, в десять, её рисунки выглядели почти профессионально. Она набрасывала эскизы одежды, придумывала фасоны. Стоило Маше купить ей что-то недорогое, Вика преображала наряд до неузнаваемости: убирала рукава, добавляла карманы, вышивку. Дарование было бесспорным и ярким.
В больнице открылась вакансия медсестры. Прежний главврач давно пребывал на пенсии, а новый оказался молодым энергичным мужчиной. Валентина Степановна по-прежнему трудилась старшей, но с приходом иного руководства её влияние ослабело. Когда она заметила Марию, лицо её исказилось.
– Ты? Здесь? – выпалила она.
– Я вернулась, – спокойно отозвалась Маша, подавая документы на вакансию.
– Да ты... ты же...
– Я ничего не брала, – твёрдо сказала Мария, глядя ей прямо в глаза. – И вам это доподлинно известно. Те медикаменты, что пропали, вы сами продали через своего племянника. Тогда я молчала, потому что боялась. Теперь не боюсь. И если возникнут вопросы, я всё расскажу новому главврачу.
Валентина Степановна побледнела, молча развернулась и удалилась. С той поры они общались исключительно по работе – сухо и формально.
Маша взялась за дело с воодушевлением: навела порядок, составила новые графики, обучала молодых санитарок. Пациенты узнавали её и искренне радовались возвращению. Она снова ощущала себя нужной и полезной – не жертвой обстоятельств, а человеком, который сам распоряжается собственной судьбой.
Как-то на крыльце больницы она повстречала Петра. Он осунулся, постарел, от былой самоуверенности не осталось и следа.
– Маш... слыхал, ты вернулась. Здравствуй. Слушай, я это... повиниться хотел за то, что тогда...
– Не нужно, – Маша остановила его движением руки. – Всё минуло, я зла не держу.
– Говорят, у тебя дочка?
– Да, Вика.
– А может, мы, ну, попробуем ещё раз? – он переминался с ноги на ногу. – Я ж тогда глупый был. Та женщина... она меня обобрала и бросила. Теперь один обитаю, квартира пустая...
– Нет, Петя, – мягко, но непреклонно ответила Маша. – У меня собственная жизнь, и очень счастливая. Так что ступай.
Она прошла мимо, не оглядываясь. Прежняя Маша засомневалась бы, заволновалась и, вероятно, даже дала бы согласие. Но новая Маша знала себе цену.
Вика вырастала девушкой яркой, одарённой, честолюбивой. В четырнадцать лет она уже чётко представляла, чем станет заниматься: дизайном одежды. Однако характер у неё был непростой. Частенько она проявляла резкость, высокомерие, с деревенскими сверстниками не сближалась – считала их скучными и ограниченными.
– Мам, я хочу уехать, – объявляла она. – В Москву. Здесь слишком тесно, я буквально задыхаюсь.
– Что ж, поступишь в институт, отправишься учиться, – успокаивала Маша.
– Но мне не хочется ждать! Мне прямо сейчас необходима другая жизнь, понимаешь? Настоящая, большая, яркая.
Маша понимала. В Викиных речах угадывалось нечто знакомое – тоска по иной доле, чувство, что ты не на своём месте. Только Маша когда-то примирилась с этим ощущением, а дочка – нет.
Как-то Вика вернулась домой бледная и взволнованная.
– Мам, сегодня в магазине ко мне какая-то женщина цеплялась.
– Что значит – цеплялась?
– Увязалась за мной и разглядывала до странного. Потом приблизилась, стала спрашивать, как зовут, кто родители. Я отрезала, что это не её забота, и ушла. Но она слишком уж настойчивая.
– А как выглядела?
– Привлекательная, лет сорока, видимо. Прекрасно одета, приехала на иномарке. Волосы светлые, глаза голубые. Мы с ней даже чуть-чуть схожи.
У Маши замерло сердце. Состоятельная, из тех, кто проживает в коттеджном посёлке.
И в скором времени эта женщина явилась к ним сама. Поздним вечером, когда Вика уже спала, раздался дверной звонок. Маша отворила и оцепенела на пороге.
– Добрый вечер, – голос незнакомки подрагивал. – Меня зовут Полина. Разрешите войти?
Женщина и вправду была разительно похожа на Вику: те же точёные черты, те же голубые глаза, те же изящные пальцы. Лишь во взгляде сквозила боль, какой у Вики пока не водилось. Маша безмолвно пропустила её. Они уселись за кухонный стол. Полина извлекла из сумочки старую фотографию: мужчина обнимал юную девушку, оба смеялись и лучились счастьем.
– Это Андрей, – провела она пальцем по снимку. – Я встретила его на дачной вечеринке пятнадцать лет тому назад. Он работал там охранником – простой деревенский парень, порядочный и честный. Мой отец заявил, что подобная партия недостойна дочери владельца сети ресторанов.
Маша сидела, стиснув руки в замок. Она предчувствовала, что услышит дальше.
– Я забеременела, – продолжила Полина, и её голос зазвучал глуше. – Отец пришёл в бешенство. Организовал встречу с Андреем, предложил деньги. Тот взял деньги и пропал. Попросту исчез, словно его и не существовало.
Она умолкла, собираясь с духом.
– Я родила девочку. Но отец... он не выносил её плача, самого её присутствия. Всякий раз, глядя на малышку, видел своё отражение – дочь, которая дерзнула ослушаться.
Внутри у Маши всё стянулось в тугой узел.
– Однажды поутру я пробудилась, а её нет, – Полина зачастила, точно опасаясь не договорить. – Я кинулась искать, кричала, рыдала. Отец вышел из кабинета и бросил: «Ребёнка больше нет, забудь. Я велел Михалычу избавиться от неё, отправить по реке». Господи... – выдохнула Маша.
– Я обезумела, – продолжала Полина, уставившись в пустоту. – Билась головой о стены, порывалась выброситься из окна. Меня определили в клинику, лечили...
Она достала платок и осушила глаза.
– Минуло пятнадцать лет. Я не вышла замуж, не родила иных детей. Полгода назад отец ушёл из жизни. Я разыскала того Михалыча. Он уже стар, болен, и ему тоже оставалось недолго. Он заплакал при встрече и признался, что не сумел исполнить приказ: рука не поднялась. Положил девочку в корзину, посадил в лодку и оттолкнул от берега, уповая, что кто-нибудь её спасёт. И когда я случайно заметила Вику в магазине, у меня подкосились ноги. Она вылитая я в её годы: те же глаза, тот же подбородок, даже жестикуляция.
Маша спрятала лицо в ладонях, слёзы текли сквозь пальцы.
– Я не намерена отбирать её у вас, – склонилась через стол Полина. – Вы спасли её, вырастили, окружили любовью. Вы истинная мать. Я лишь хочу знать, что она жива и что у неё всё благополучно. Желаю быть поблизости, если дозволите, не в роли матери, а как друг семьи. Пожалуйста.
Они замерли в тишине – две женщины, соединённые одним ребёнком. Маша размышляла, что сказать Вике, как растолковать, что она – не та, за кого себя выдаёт, что её настоящая мать жива и желает общения.
– Мне потребуется время, – наконец вымолвила Мария. – Вике тоже понадобится время. Для неё это станет потрясением.
– Я подожду, – кивнула Полина. – Сколько потребуется. Я прождала пятнадцать лет, подожду ещё.
На следующий день Маша во всём созналась. Вика выслушала недвижно, лицо её бледнело, губы стягивались в узкую полоску. Когда Маша умолкла, установилась гнетущая тишина.
– Выходит, ты мне не мать, – проговорила Вика жутковато спокойно.
– Вика, я...
– Ты меня обманывала. Всю мою жизнь лгала.
– Я стремилась тебя уберечь.
– Уберечь?! – она вскочила, опрокинув стул. – Ты меня украла! Похитила и утаивала правду. Если бы ты сразу сдала меня в полицию, быть может, моя подлинная мама нашлась бы, искала бы меня...
– Она не искала! – вырвалось у Маши. – Её отец выбросил тебя в реку, а она провела годы в клинике!
– Замолчи! – Вика зажала уши ладонями.
Она метнулась в свою комнату и захлопнула дверь.
Несколько дней они не общались. Вика хранила молчание за завтраком, уходила в школу не прощаясь, возвращалась и запиралась у себя. Маша не давила – осознавала, что требуется время. Наконец спустя неделю Вика сама появилась на кухне поздним вечером.
– Мам... – голос её звучал тихо, но твёрдо. – Прости меня, прошу. Я была не права.
Они обнялись и долго сидели на кухне, пока за окном не забрезжил рассвет.
– А можно с ней познакомиться? – спросила Вика. – С Полиной. Ты не станешь возражать?
– Нисколько, – отозвалась Маша, гладя её по волосам. – Она, судя по всему, неплохой человек, просто угодила в суровые обстоятельства.
Встреча вышла неловкой. Полина трепетала, переступая порог. Вика разглядывала её настороженно и оценивающе. Они устроились в гостиной, и между ними зависло напряжённое безмолвие.
– Ты, кажется, увлекаешься рисованием? – решилась спросить гостья.
– Дизайном одежды, – поправила Вика и продемонстрировала эскизы.
Полина перелистывала листы, и лицо её озарялось улыбкой.
– Боже, это восхитительно! У тебя поразительное чутьё стиля. Знаешь, я ведь тоже грезила о профессии дизайнера, даже год отучилась в институте, пока папа не воспретил.
– Отчего же воспретил?
– Считал это несерьёзным, хотел, чтобы я возглавила его дело.
Они увлеклись беседой о моде, направлениях, тканях. Вика показывала работы, Полина делилась советами. Маша сидела в стороне и испытывала странное смешение гордости и ревности: гордость за дочь, с такой лёгкостью находящую контакт с людьми, и ревность к их непринуждённому взаимопониманию и общности интересов.
– Мам, не волнуйся, – обняла её Вика, когда Полина отбыла. – Она мне симпатична, но мама – это ты. Одна-единственная на всю жизнь.
Полина стала наведываться часто: поначалу раз в две недели, затем еженедельно. Привозила книги по истории моды, добротные ткани, профессиональные карандаши, водила Вику на выставки в областной центр. Теперь, когда дочери минуло семнадцать, она деятельно готовилась к поступлению в столичный институт дизайна. Полина поддерживала: устраивала знакомства с известными модельерами, оплачивала подготовительные курсы.
– Мам, ты ведь не заскучаешь? – спросила Вика, комплектуя портфолио.
– Конечно, заскучаю, – откровенно ответила Маша. – Но сдерживать тебя не хочу. Возводи свою жизнь.
– Я стану приезжать каждые выходные!
– Нет, не станешь, – рассмеялась Маша. – В Москве окажется столько захватывающего, что ты закружишься и позабудешь про старую деревеньку.
– Ни за что не позабуду, – пообещала Вика и порывисто её обняла.
На работе уже давно подметили, как преобразилась Мария. Из запуганной, забитой женщины она превратилась в уверенную, сильную личность, способную отстоять собственную точку зрения, не избегающую конфликтов, но при этом не утратившую доброты и отзывчивости. Пациенты её обожали, сослуживцы уважали. И с особым уважением к ней относился новый директор школы Анатолий Сергеевич. Он то и дело захаживал в больницу под самыми разными предлогами, всякий раз оказываясь поблизости от Маши, а после провожал её до дому. Вика прыскала со смеху, примечая его влюблённые взоры.
– Мам, да он глядит на тебя как на чудо света!
– Ой, перестань, – смущалась Маша.
– Честное слово! Он прямо замирает, едва ты рядом. Такой серьёзный, строгий директор – и вдруг делается мальчишкой.
Маша лишь качала головой, хотя в глубине души ей было отрадно. Анатолий и впрямь оказался прекрасным человеком – неглупым, душевным, с юмором. Они подолгу беседовали о книгах, о жизни, о мечтах и путешествиях. Он не пытался наседать или подгонять, а попросту пребывал рядом – надёжный и невозмутимый. А затем случилась их шумная свадьба, на которую Полина преподнесла им круиз по Средиземному...