Вера Маяковская | Писатель

Этот уличный артист магнитом притягивал зевак. Где бы он ни появлялся, вокруг мгновенно вырастала плотная стена слушателей, которых захватывали не только мелодии, но и сама внешность гитариста. Высокий, с широким разворотом плеч и подтянутым станом, он излучал такую природную харизму, что монеты и купюры летели в раскрытый футляр от инструмента сами собой. Не заметить его было решительно невозможно, а забыть — ещё сложнее. Точёные, будто вырезанные резцом гениального мастера черты лица обрамляли...

Раиса держала маленького Стёпу за ладони, а он, неловко переставляя непослушные ножки, силился совершить свой самый первый шаг. Попытки оканчивались ничем: мальчик беспомощно зависал в воздухе, не чувствуя опоры, и заливался горьким плачем. Ему шёл уже второй год, однако за всё это время он выучился только ползать, подволакивая за собой нижние конечности. Вопреки отчаянному положению, Раиса и не помышляла опускать руки. Она возила сына от одного светила к другому, тратила время, тратила сбережения, уповая на то, что в один прекрасный день случится прорыв...

Из ночи в ночь Алина погружалась в один и тот же гнетущий сон. Она возвращалась в квартиру, а там, на кухне, уже поджидала мачеха. Пылающее багровыми пятнами лицо женщины искажалось гримасой лютой злобы, а глаза уподоблялись двум раскалённым лучам, которые, казалось, вот-вот прожгут в Алине навылет пару дыр. Девушка отдала бы что угодно за возможность стереть этот образ из памяти, но сновидения ей были неподвластны. С тех пор как мама покинула этот мир, отец не сумел совладать с тоской и привел в дом новую жену – свою бывшую соученицу Марину...

– Прочь от машины, кому сказано! – прикрикнул Павел, высовываясь из окна и размахивая руками на девочку-подростка. В руках она сжимала флакон со стеклоочистителем и сухое махровое полотенце. – Ой, дядечка, простите, – проговорила она, смутившись. – Я думала, это знакомая машина, потому и кинулась. У вас фары запачканы. Девочка, на верхней губе которой виднелась тонкая белая полоска, надеялась встретить за рулём ту самую даму, что неизменно позволяла ей приводить в порядок стёкла и фары. Среди сверстников она с гордостью упоминала тётю Снежану как свою постоянную заказчицу...

Резкий визг тормозов заставил прохожих обернуться. На пешеходном переходе лежал молодой мужчина, а огромный сверкающий чёрный внедорожник стремительно исчез, будто его никогда и не было. – Я всё видела! – выкрикнула одна женщина. – И номер запомнила! К пострадавшему со всех сторон бежали люди, машины замедляли ход. Кто-то вызывал скорую, кто-то – полицию. – Не трогайте его! – остановил чей-то голос сердобольных прохожих, уже собиравшихся приподнять мужчину. – Вдруг у него серьёзные травмы, сделаете только хуже...

В этот раз Соня села за руль отцовского старенького хэтчбека не ради прогулки или повседневных разъездов. Теперь машина стала её кормилицей, единственным способом содержать себя и младшую сестру. Таково было условие органов опеки: чтобы несовершеннолетняя Даша осталась на попечении старшей сестры после того, как их родители трагически ушли из жизни. Устроиться в таксопарк помог давний приятель отца. Ради этого Соне пришлось взять академический отпуск в институте; работать приходилось почти без передышки, и об учёбе пока не могло быть и речи...

Гравийное полотно, прямое, словно натянутая нить, тянулось вдоль исполинской стены хвойного бора с одной стороны и бескрайнего, выжженного солнцем поля – с другой. Летний зной плавил воздух, делая его густым и обжигающим, будто жидкое стекло. Кирилл то и дело промокал струящийся по лицу пот и отчаянно сражался с навалившейся дремотой. Ни живописные ландшафты, мимо которых неслась его машина, ни крепкий кофе не помогали – веки наливались свинцом, картинка перед глазами расплывалась, а гул двигателя соблазнительно баюкал монотонным жужжанием...

– Маша, ты вообще соображаешь, что творишь? – Валентина Степановна нависла над столом, её массивная фигура отбрасывала тень на кипы документов. – Я третий раз повторяю: воду надо менять чаще. – Но я меняла... – начала было та, однако осеклась под тяжёлым взглядом старшей медсестры. – Не спорь! – ткнула в неё пальцем Валентина Степановна. – Вечно у тебя отговорки, то одно, то другое. Работать нормально не способна, а место занимаешь. Маша молча кивнула и опустила глаза к полу. Ей исполнилось тридцать, но ощущала она себя провинившейся девчонкой...

– Это ты, сынок? – рассеянно спросила Ольга Петровна, скользя пальцем по стене. – А я полагал, ещё полдень. – Нет, мам, уже около девяти вечера. Сейчас лето, твои окна выходят на запад, вот комнату и наполняет солнечный свет, – напомнил Олег, присаживаясь на край материнской кровати. – Как ты сегодня? Она будто не расслышала вопроса и продолжила водить пальцем по настенному ковру. Олег давно убеждал её, что от этого архаичного предмета интерьера пора избавиться. Ольга Петровна всякий раз принималась...

Глеб никогда не мнил себя затворником и, уж конечно, не чувствовал себя обделённым судьбой, – честно говоря, он вовсе не был склонен копаться в собственной душе. Себя он принимал таким, каким уродился, – Глебом Красновым. Чего нельзя было сказать об окружающих, в особенности о родителях: те с упоением препарировали его натуру, и порой молодому человеку начинало казаться, что всё их существование только к этому и сводится. – Тебе, вообще-то, уже двадцать восемь, – напоминал отец, представительный и чрезвычайно серьёзный начальник управления пенсионного фонда Евгений Павлович...

Морозы пришли внезапно. Даша почти полностью закрыла лицо шарфом, пока торопилась от остановки к дому, но холод всё равно щипал кончик носа, а на ресницах оседали тонкие ледяные крупинки. Тренировка в тот день прошла привычно. Виктор, её отец и тренер, не давал ребятам расслабляться ни на минуту. – Быстрее! Работайте руками и ногами! На соревнованиях никто вас жалеть не станет. Вода ошибок не прощает! Даша едва заметно улыбалась. Она давно привыкла к отцовской манере подбадривать учеников строго, но без злобы...

Яна не могла отвести взгляда от платья. Оно висело перед ней в тесной примерочной, белое, легкое, почти нереальное. Казалось, достаточно протянуть руку, и вся ее прежняя жизнь, с серыми буднями, чужими стенами и постоянной осторожностью, останется где-то далеко. Уже через несколько дней они с Егором должны были расписаться. Не просто расписаться, а устроить настоящий праздник, такой, какой Яна столько раз видела в фильмах. Она представляла белый лимузин, украшенный шарами, гостей, музыку, танцы и себя в этом платье, созданном будто именно для нее...