Глеб никогда не мнил себя затворником и, уж конечно, не чувствовал себя обделённым судьбой, – честно говоря, он вовсе не был склонен копаться в собственной душе. Себя он принимал таким, каким уродился, – Глебом Красновым. Чего нельзя было сказать об окружающих, в особенности о родителях: те с упоением препарировали его натуру, и порой молодому человеку начинало казаться, что всё их существование только к этому и сводится.
– Тебе, вообще-то, уже двадцать восемь, – напоминал отец, представительный и чрезвычайно серьёзный начальник управления пенсионного фонда Евгений Павлович. – Пора бы и за ум взяться. У тебя в голове, по-моему, не ветер свищет, а целое торнадо беснуется. Ну что это, в самом деле: занимаешься какой-то ерундой – собираешь машинки, дурацкие фигурки, в игры до рассвета режешься. Я в твои-то годы…
Глеб с выдержкой, достойной буддийского монаха, раз за разом выслушивал отцовские воспоминания о его золотой поре, хотя сам держался о тех историях совершенно иного мнения. Ради того, чтобы избежать скандала, он оставлял это мнение при себе. Однако можно ли было всерьёз называть лучшими те годы, когда отцу вечерами приходилось разгружать баржи и вагоны, чтобы заработать на билет в кино или приглянувшуюся безделицу? А эти монотонные, будто выцветшие снимки, повествования о бесконечных ухаживаниях за возлюбленной – то бишь за мамой? Только вдуматься: отец добивался её руки целых пять лет, прежде чем они поженились.
– Сейчас не твоё время, – парировал сын. – Сейчас вообще другая эпоха. Мне, слава богу, мешки таскать не нужно. Ты ведь сам меня всем обеспечил, если ты вдруг запамятовал. Самолично пристроил инспектором в эту налоговую и даже не поинтересовался, хочу я того или нет. Может, я мечтал сделаться футболистом или музыкантом.
– Мешки я ворочал не оттого, что с голоду пух, – горячился отец, силясь донести до него не вполне отчётливую мысль. – Это, если угодно, была проверка на прочность, на мужской стержень: всего достичь собственным горбом, испытать себя, попробовать жизнь на вкус. А что до твоих мечтаний… Ну, Марадоной ты бы точно не сделался, да и на гитаре играешь весьма посредственно, извини за прямоту.
Глеб ни капельки не обижался и, к изумлению отца, хохотал, хватаясь за живот. Да, никакими особенными дарованиями он не обладал. Глеб был долговязым, почти двухметровым парнем: при ходьбе слегка сутулился и изрядно косолапил. С техникой он не ладил вовсе – даже простейшие приборы в его руках выходили из строя. А что касается футбола и музыки… Футбол он невзлюбил ещё в третьем классе, когда во время одного из матчей мяч перебил ему нос и выбил два передних молочных зуба. Музыка же опостылела в выпускном классе – ровно с того момента, как его оставила талантливая пианистка и гордость школы Юля, в которую Глеб, казалось, был влюблён безоглядно. Тогда в нём погасла любовь, а с нею заодно и интерес к мелодиям.
Кроме них существовало ещё великое множество вещей, которые Глебу претили, и ему волей-неволей приходилось с ними мириться. Однажды, во время семейного ужина в честь шестидесятилетия отца, к чете Красновых присоединилась Ксения – дочь маминой подруги. Это была далеко не первая попытка родителей свести сына с подходящей, на их взгляд, девушкой. При желании Глеб мог бы перечислить их всех: его знакомили и с Наташей, преуспевающей владелицей рекламного агентства, и с Ольгой, менеджером из туристической фирмы, и с Виолеттой, журналисткой солидного издания. Со всеми этими барышнями его общение не продвинулось дальше первого свидания, и они рассеивались, точно предрассветная дымка.
Евгений Павлович и Маргарита Юрьевна не прекращали попыток наладить жизнь беспутного сына, однако с каждым новым разом их усилия становились всё более отчаянными.
– А это, между прочим, наш Глебушка готовил, – прощебетала Маргарита Юрьевна, подкладывая гостье в тарелку очередную порцию салата. – Он у нас обожает кулинарничать. Знаешь, у него замечательно выходит сочетать разные рецепты.
Глеб от стыда и неловкости готов был провалиться сквозь землю или хотя бы забиться под стол. Ксения то и дело поправляла пышную причёску; её огненно-рыжие волосы так резко контрастировали с бледной кожей, что чудилось, будто голова объята пламенем. Несмотря на все оговорки о сохранении фигуры, она с очевидным удовольствием уплетала стряпню Глеба и постреливала в него зелёными глазками.
– Мам, – пробормотал Глеб, сжимая в руке бокал, – мам, прекрати.
Мать метнула на него сердитый взгляд, и её поджатые губы нервно дрогнули. Отец же самозабвенно расправлялся с куском жареного мяса, решительно ни о чём не беспокоясь. Всё, полагал он, находится под полным контролем, и прелестная Ксения непременно растопит сердце сына.
– Глеб, а вы… – девушка сконфуженно кашлянула и обворожительно улыбнулась, – а чем ты вообще занимаешься? Какие у тебя увлечения?
Парень с минуту хранил молчание, а потом, осенённый рискованной, но соблазнительной мыслью, деликатно извинился и удалился к себе в комнату. Отыскав среди залежей старых вещей пыльную коробку, для которой не хватило места в его собственной квартире, Глеб вынес её в гостиную и водрузил на стол.
– Мне нравятся вот такие штуки, – произнёс он, выставляя перед Ксенией пластиковые фигурки персонажей. – Эту, например, я привёз из Москвы – пришлось объехать весь город, пока нашёл в одном крошечном магазинчике. А этот робот из Америки, заказывал через интернет; он, между прочим, обошёлся мне в целых триста долларов. А это набор для настольной игры родом из восьмидесятых, раритетная вещь – раньше за неё любой ребёнок был готов отдать что угодно.
Он продолжал демонстрировать Ксении свои сокровища, и выражение лица девушки менялось: заинтересованность уступила место скуке, а затем – брезгливой насмешке. Маргарита Юрьевна поняла, что дело плохо, и, с силой стукнув кулаком по столу, потребовала прекратить балаган.
– Глеб, ну кому интересны твои игрушки? – с нажимом вымолвила она, всё ещё цепляясь за надежду, что не всё потеряно. – Тебя ведь не об этом спрашивали.
– Да нет, как раз об этом, – возразил сын и единым движением смёл фигурки обратно в коробку. – Вот такое у меня увлечение. А мой отец, к примеру, любит охотиться, даже меня пытался к этому привадить. А я не переношу жестокости и вида крови. Уж лучше собирать фигурки, наклейки в альбомы клеить, чем стрелять по уткам и зайцам. Ничего личного, пап, но охота, честное слово, – сущая бессмыслица.
Евгений Павлович издал странный звук, похожий на свист закипающего чайника, и выпучил свои обычно слезящиеся глаза. Ксения, напуганная столь внезапной метаморфозой, что-то пролепетала и поспешно ретировалась. Едва за ней с негромким стуком затворилась дверь, как в квартире родителей грянула настоящая буря.
– Ты чего это вздумал меня позорить?! – рычал отец, потрясая кулаком. – Сопляк, молокосос… Охота ему не по душе, зайчиков ему жалко!
– Это ты меня позоришь, – не остался в долгу сын. – Вы оба меня позорите! Смотрины мне устраиваете, словно я породистый щенок. Вот где у меня ваши смотрины! Вот где у меня всё это!
Глеб поднял коробку над головой и со всего размаху запустил её в стену. Отец разразился гневной тирадой, мать в ужасе зажала уши.
– Ты не щенок, ты волчонок! – взревел во весь голос Евгений Павлович. – Видит бог, я потратил на твою муштру всю жизнь, да так ничего и не добился. Знали бы мы тогда с матерью, что вырастет такое вот чудо…
– Ну вот, а ещё внуков хотел, – неприятно засмеялся Глеб, пропуская мимо ушей довольно обидное замечание. – Мало тебе одного волчонка – ещё подавай. Загрызут они тебя, пап, ох, загрызут.
Он поцеловал плачущую мать и ушёл к себе. Спустя несколько минут в комнату явился отец. Глеб как раз набивал рюкзак всякой всячиной.
– Ты куда? – спросил Евгений Павлович.
– Туда, куда и положено волку, – в лес, – вздохнул Глеб, утрамбовывая вещи. – Я тут внезапно решил с работы уволиться. Пускай хоть по статье увольняют, мне всё равно. Поеду в Ореховку, к дяде.
– Уволиться? По статье? – ахнул отец. – Ты чего, совсем умом тронулся? Мне таких трудов стоило тебя пристроить, я за тебя поручился!
– Ну, ты и оплошал, – невозмутимо бросил Глеб, повернувшись. – Ты не за меня – ты за собственную гордость ручался. Так что лучше уж я буду вычищать у дяди коровник, чем жить под пятой такого диктатора. Ну всё, гудбай.
Он двинулся к двери, но Евгений Павлович тут же заступил ему дорогу.
– Нет, не гудбай, – зашипел он. – Уйдёшь – и шиш ты что получишь! Никакого наследства тебе не видать!
Глеб утомлённо поглядел на отца и положил руку ему на плечо.
– Тебе пока только шестьдесят, – улыбнулся он. – Рановато ты завёл такие разговоры. Я, во всяком случае, не желаю тебе ничего дурного. Не знаю, как ты, а я тебя люблю.
И Глеб, закинув рюкзак на плечо, оставил отца одного.
– Ну что, так ничего и не добился? – спросила Маргарита Юрьевна, вытирая слёзы.
– Зря старался, такой же упёртый, как и ты.
Она улыбнулась и посмотрела в окно – машина сына как раз отъезжала от дома.
Дорога до села Ореховка была неблизкой. Глеб вёл автомобиль по ухабистому полотну и то и дело бормотал под нос ругательства. Случившаяся посреди зимы сильная оттепель превратила трассу в полосу препятствий: ледяные гребни изрезали её вдоль и поперёк, требовалась изрядная сноровка, чтобы удерживать машину в узких колеях. Миновав очередную заброшенную деревеньку, названия которой уже никто не помнил, Глеб окунулся в такое пронзительное безлюдье, какое вообразимо разве что в открытом космосе. За целый час ему не повстречалось ни одной машины.
Морозная ночь была черна и безгласна, словно пропасть. Деревья, электрические столбы да редкие указатели – вот и всё, что он различал сквозь лобовое стекло. Внезапно мотор, оглушительно взвыв, начал терять обороты. Глеб с тревогой глянул на приборную панель и с испугом понял: бак пуст. После размолвки с родителями он начисто забыл заправиться, и теперь в этих пустынных краях нечего было и рассчитывать на придорожную станцию – она могла оказаться за ближайшим поворотом, а могла, что куда вероятнее, находиться за многие километры отсюда.
Глеб выскочил наружу в ледяную тишину, бросился к багажнику проверить канистру. Чуда не случилось: канистра была суха.
– Да чтоб тебя! – воскликнул он, пнув заднее колесо. – Надо же так вляпаться.
Делать было нечего. Глеб вытащил рюкзак и, сгибаясь под его весом, побрёл вперёд. Очень скоро мороз принялся пощипывать пальцы рук, а затем и ступни – лёгкие кроссовки глубоко проваливались в рыхлый снег, выпавший накануне. Приходилось тратить вдвое больше сил, чтобы продвигаться дальше. Откуда-то с севера, со стороны неразличимого за обочиной леса, донёсся леденящий душу вой. Глеб вздрогнул и прибавил шагу, до боли стискивая в руке охотничий нож.
«Ну хоть кто-нибудь, пожалуйста, – мысленно взмолился он, стиснув зубы, – проедьте мимо… очень вас прошу».
Но по-прежнему никого не было – только тёмные остовы голых деревьев да одинокая луна над ними. Автомобиль остался далеко позади, а село – неведомо где впереди. Спустя полтора часа Глеб полностью выдохся. Мысли о хищниках уже даже не пугали. Он опустился в снег и закоченевшей рукой отправил горсть в рот. В рюкзаке лежала целая бутылка воды, но пальцы одеревенели настолько, что нечего было и надеяться совладать с застёжкой.
И вновь раздался протяжный, стылый вой – точно голос самой зимы. Внезапный страх на миг придал Глебу сил, но лишь на миг. Он пополз вперёд, преодолел с десяток метров и безвольно затих. Немного передохнув, выбрался на середину дороги, лёг поперёк неё, положив голову на снежный бугор. Время перестало существовать. На восточном краю неба уже прорезалась робкая полоска зари, но Глеб её не замечал.
И вдруг, словно гром среди ясного летнего дня, тишину расколол далёкий рокот. Он делался всё ближе, и наконец из-за поворота показался трактор, волочивший за собой телегу со стогом сена. Снопы мощных фар высветили распростёртую на дороге фигуру. Тракторист резко ударил по тормозам и соскочил из кабины. Сильные руки подхватили забывшегося глубоким сном Глеба. Рослый мужчина в пропахшей дизелем фуфайке взвалил его на себя и запихнул в телегу, а сверху набросил какую-то драную попону.
– Держись, парень, – проговорил тракторист неподвижному Глебу и покатил дальше, раздвигая светом зимнюю мглу.
– Да говорю же, лежал прямо на дороге, – объяснял он кому-то позже. – Я уж было решил, что человеку дурно, принюхался – нет, просто закоченел, легко одет совсем.
Глеб разомкнул веки и тут же зажмурился от яркого света. Он полулежал на постели в незнакомом помещении и силился сообразить, как здесь очутился. Из памяти всплывали только тяжесть, жгучий холод и волчий напев, всё ещё стоявший в ушах. Комната нисколько не напоминала больничную палату: стены оклеены светлыми обоями, вокруг – обычная мебель.
– Иди, Пётр, иди с богом, – донёсся из-за деревянной перегородки женский голос. – Я сама со всем разберусь, а главному на работе скажи, если станет спрашивать: приболела, сегодня меня не будет. И пусть не вздумает меня проверять. Усёк?
– Ну, Борис, я-то не могу приказать, – отозвался хрипловатый бас. – Захочет – приедет. А ты придумай что-нибудь: ты у нас любишь языком почесать.
Послышались тяжёлые шаги, и снова наступила тишина. Глеб попытался пошевелить руками – они повиновались, но оставались совершенно бесчувственными, точно так же, как и ноги, и на мгновение ему показалось, что конечностей и вовсе нет. Испугавшись, он тихо застонал.
– Ага, очнулся! – обрадованно воскликнула возникшая на пороге молодая незнакомка примерно одних с Глебом лет. – Петруха уж тебя в расход списал: сказал, что ты долго не протянешь.
– Петруха? – поморщился Глеб, вглядываясь в девушку. – Какой Петруха? Да и где я вообще?
– Тот самый, что тебя подобрал и привёз сюда, ко мне, – отвечала она, без церемоний ощупывая его ноги. – Меня зовут Диана, если тебе это интересно. А твоё имя я знаю: права в куртке нашла, так что поздравляю, Глеб Евгеньевич.
– С чем? – проворчал он.
– С днём рождения, – засмеялась Диана. – Со вторым в твоей жизни. Такое, знаешь ли, не у каждого бывает.
Девушка осторожно повертела его стопами в разные стороны, пощёлкала языком и принесла из соседней комнаты какую-то душистую мазь. Приятное тепло вскоре окутало ноги Глеба, и его вновь потянуло в сон, невзирая на рой вопросов, теснившихся в голове. Ясно было только одно: он добрался, всё в порядке, и рядом пребывает столь милая особа. «Только бы это оказалось не сновидением», – мелькнуло в сознании, прежде чем он соскользнул в трясину дрёмы.
Все заботы и хлопоты Дианы не прошли даром: спустя месяц Глеб окончательно окреп и поправился. За всё это время он почти ничего не узнал о своей благодетельнице и строил бесчисленные догадки. Впрочем, кое-что ему открылось: Диане исполнилось двадцать девять, она работала дояркой на ферме его дяди и каждый вечер приносила оттуда парное молоко, которым поила постояльца. Девушка молчаливо улыбалась, глядя, как её подопечный осушает кружку, и уходила в свою комнату, куда Глеб так ни разу и не осмелился войти.
Узнав о происшествии с племянником, Борис Павлович немедленно нагрянул в дом Дианы.
– Да меня ж твой отец со свету сживёт, если обо всём пронюхает! – сокрушённо воскликнул он, косясь на всё ещё тёмные, обмороженные руки Глеба. – Подумать только – чуть в глуши не пропал. Кабы не Пётр, к рассвету бы от тебя одни косточки остались: здесь этих серых – прорва, так и норовят в деревню просочиться. Дурак ты, Глеб, уж не обессудь. Такой же, как твой папаша, – тот тоже дурак, можешь так ему и передать.
– Ничего я ему передавать не стану, – буркнул Глеб. – Поссорились мы немного, он меня даже наследства пообещал лишить.
Дядя шумно расхохотался и сразу же опять помрачнел.
– Я с ним третьего дня созванивался, – признался он, опустив голову. – Сказал, что у тебя всё путём: устроился как надо, работаешь… А ещё, – Борис Павлович выдержал паузу и почесал седую бороду, – ещё сказал, будто ты тут девушку себе нашёл. Знаю, для твоих родителей это больной вопрос, ну и сболтнул не подумавши. Но меня, сам знаешь, порой заносит.
Глеба прошиб ледяной пот. Он замер в нелепой позе, выставив перед собой обе руки, точно защищаясь.
– Ты… ты чего наделал-то? – накинулся он на дядю, вырываясь из оцепенения. – С ума сошёл, какая ещё девушка?
– Ну какая-какая, – выпалил в отчаянии Борис Павлович. – Та, с которой ты уже целый месяц под одной крышей живёшь! Я думал, между вами и впрямь что-то есть. Диана славная: работает исправно, коровы её слушаются, да и все наши к ней тянутся, мужики липнут, как иголки к магниту. Только она всё одна держится, а это не дело для молодой-то женщины.
– Да кому какое дело, кто как держится! – рявкнул Глеб. – Вот язык без костей… Что мне теперь делать? Ведь предки приедут, и – нате вам, с чем пожаловали. А что я им скажу? Эх, дядь Боря…
Он обхватил голову руками и принялся раскачиваться взад-вперёд, охая и ахая.
Когда дядя ушёл, Глеб кинулся из дома на воздух, чтобы освежиться, и немедленно столкнулся с Дианой, которая поднималась на крыльцо.
– Слушай, есть срочное дело, – запинаясь и страдальчески морщась, начал он, с мольбой заглядывая ей в лицо. – Раз уж ты мне помогла однажды, не откажи ещё разок.
Диана втолкнула его обратно в избу, и Глеб, опустившись прямо на пол, выложил всё.
– То есть я должна изображать, будто мы с тобой пара, – хихикнула она, выслушав нелепое предложение своего квартиранта, – чтобы твои родители порадовались, какой у них замечательный сынок?
– Выходит, что так, – глухо отозвался он. – Я заплачу за этот спектакль, у меня с собой кое-что есть. И за лечение заплачу тоже.
– Ой, нужны мне твои деньги, – фыркнула девушка, задирая нос. – Я, по-твоему, кто?
– Да я обидеть не хотел, – заторопился Глеб, – как раз наоборот, я со всем уважением!
Диана долго смотрела на него, и в её глазах плясали озорные искорки.
– Ай, принёс бы лучше дров, со всем своим уважением, – наконец вымолвила она, с трудом сдерживая распиравший её смех, – да перетаскал бы снег со двора в огород. Живёшь тут уже месяц на всём готовом – тоже мне, жених.
Глеб, рассыпаясь в поклонах и благодарностях, вывалился в сени – поскорее исполнять возложенное на него поручение.
Каким-то образом о замысле Глеба и Дианы довольно скоро прознал Пётр. Узнал – и, что случалось с ним отнюдь не редко, раззвонил по всей Ореховке. Разумеется, тракторист умолчал о том, что отношения молодых людей всего лишь игра; совсем напротив – он обстоятельно докладывал каждому встречному, что доярка выходит за приезжего племянника хозяина фермы. Глеб старался не обращать внимания на бродившие вокруг пересуды и с головой ушёл в работу: с раннего утра до позднего вечера он ухаживал за пятнадцатью дядиными коровами и ни на что не жаловался.
И вот однажды, когда он по обыкновению подкидывал своей любимице Звёздочке свежего сена в коровник, явился Петруха.
– Ну что, здорово, жених! – весело присвистнул он, кивая в сторону Глеба. – Трудишься?
Глеб переворошил сено и опёрся на вилы.
– Слушай, Петь, – вздохнул он устало, – я тебе, конечно, признателен и всё прочее, но человек ты невыносимый. Язык у тебя – что помело: только бы вырвать и выкинуть.
– Чего это ты? – нахмурился тракторист. – Нормальный у меня язык. Я ж не виноват, что меня поболтать тянет. А ты, никак, обиделся?
– На дураков не обижаются, – бросил Глеб и снова взялся за вилы.
Петруха потрепал Звёздочку между рогов и скормил ей яблоко.
– А ты хоть знаешь, что твоя Дианка не та, за кого себя выдаёт? – спросил он, и когда Глеб поднял на него глаза, тракторист понял, что попал в точку, и заговорщицки зашептал: – Никакая она не доярка, а врач. Отец у неё областной больницей заведует, и сама она там работала. Её пару лет назад по телевизору в новостях показывали: девчонку на ноги подняла после тяжёлого случая. Сюда она приехала после того, как у неё на операционном столе пациент угас, – вроде добровольного уединения. Теперь вот – доярка. Хотя от прежнего своего дела не отказалась: всем помогает, кто к ней идёт. Перелом вправить, травму зашить – всё может. А у нас ведь своего медика нет, до ближайшей больницы сорок километров.
Глеб едва не выронил вилы и ошарашенно воззрился на Петруху.
– А чего ж ты раньше молчал? – прохрипел он.
– Так я думал, ты сам обо всём узнал, жених, – пожал плечами Петруха. – А она что, совсем ничего тебе не рассказывала?
– Ничего, – ответил Глеб.
– А должна была… Как знать, – улыбнулся тракторист. – Ну, бывай, свидимся ещё, побегу я.
Дождавшись, когда он скроется, Глеб отшвырнул вилы и выскочил на улицу, где Диана в этот момент мыла вёдра.
– Это правда? – спросил он, хватая девушку за руку. – Ты врач?
Диана выпрямилась и поглядела ему прямо в глаза.
– Была, – кивнула она. – В прошлом. А сейчас – сам видишь.
Глеб ухватил её за вторую руку и притянул к себе. Диана и не думала вырываться – она терпеливо ждала, когда он произнесёт самое важное.
– Давай… – начал Глеб, задыхаясь от чувств, захлестнувших его как могучая волна, – давай поженимся по-настоящему! Да пусть его, этот розыгрыш. Ты ведь… ты же меня вы́ходила, спасла. Я перед тобой в неоплатном долгу.
Диана насмешливо скривилась и отвернулась.
– А если бы я была обычной дояркой, – проговорила она едва слышно, – ты бы сделал мне предложение?
– Но ты же необычная доярка! – возразил Глеб со смехом. – К чему эти отговорки? Ну, что скажешь?
Диана задумчиво поскребла подбородок.
– Полагаю, если уж поступать по всем правилам, тебе придётся встать на одно колено, – ответила она.
Глеб немедля опустился вниз, не заметив, что колено угодило точнёхонько в коровью лепёшку.
– Сынок, ты меня прости, виноват, – произнёс отец, когда узнал о собственных опрометчивых поступках. – Я и вправду тогда хватил через край. А матери давай ничего не станем рассказывать, а то, неровён час, её удар хватит.
– Не будем, – согласился Глеб. – Да и рассказывать особенно не о чем: шёл-шёл, упал, проснулся в деревне. Очень живописная история.
Он рассмеялся и крепко обнял отца. Евгений Павлович похлопал его по спине и отступил – вид у него был совершенно потерянный.
– О твоей невесте я уже наслышан, – проговорил он нехотя. – Мы знаем, что она девушка простая. Что ж, это неплохо, лишь бы вы счастливы оказались.
– Ха, простая! – расхохотался Глеб и потащил отца за собой. – Пойдём, сам всё увидишь.
Они вышли во двор, который односельчане во главе с Петрухой вовсю украшали к свадьбе. Глеб подвёл отца к низенькому заборчику, отделявшему двор от огорода, и указал рукой на беседку.
– Виктор Семёнович! – ахнул Евгений Павлович, заметив рядом с Дианой главного врача областной больницы. – Ты какими судьбами?
– А, Евгений Павлович! – откликнулся тот, приветственно махая рукой. – Да вот, к дочке на свадьбу приехал.
– Так это что же выходит? – опешил отец Глеба и растерянно заморгал. – Мы с тобой, стало быть, сваты?
– Выходит, так, – рассмеялся Виктор Семёнович. – Чего стоите-то? Идите сюда, посидим, поговорим. А если желаете, то и отпразднуем как полагается.
Отец уставился на Глеба, а тот шутливо хлопнул его по плечу.
– Всё в порядке, – подмигнул Глеб. – Всё именно так, как ты и мечтал.
И, посмеиваясь, он быстро зашагал к беседке, где его дожидалась любимая девушка.