На следующий день дед Степан сел за стол, разложил на нем разные веточки, щепочки, травки, шишки, перышки, клочки шерсти. Все это лежало в каком–то определенном только ему ведомом порядке. Горка хотел спросить у него, что он делает, но Васька цыкнул на него и велел сидеть тихо.
Горка обиженно надул губы, но перечить не стал, все же Васька старше, да и дед Степан выглядел так, будто его лучше не отвлекать. Фёдор тоже притих, только смотрел из–под бровей, как старик колдует над своими лесными диковинами.
Старик брал в руки то веточку, то пёрышко, подносил к носу, нюхал, потом закрывал глаза и долго сидел не двигаясь. Иногда он что–то тихо шептал, разобрать было невозможно. Горка глядел на него во все глаза, и даже боялся дышать.
— Это что, колдовство? — еле слышно спросил он у Васьки.
— Не колдовство, — так же тихо ответил Васька. — Это как лечить. Дед с лесом разговаривает.
— С лесом?
— Ну да. Он его чувствует. И лес ему отвечает.
Горка хотел сказать, что это глупости, но посмотрел на сосредоточенное лицо деда Степана, на ровно разложенные ряды веточек и шишек, на клочки шерсти, разложенные крест–накрест, и решил промолчать.
Поговорим с каждым предметом, дед Степан стал водить над ними рукой. Щепочки, веточки, шерстинки задрожали под его ладонью. Горка аж рот открыл от удивления. Ветки и шишки сами собой перелетали с места на место, перышки кружились, а шерсть сплеталась в узоры. Фёдор только вздохнул и перекрестился.
Старик водил рукой, не открывая глаз, и весь стол гудел, словно живой. Васька смотрел, не моргая, старался запомнить каждое движение. Горка замер, прижавшись к нему.
— А ну, тихо, — вдруг сказал дед, и всё замерло, а затем опустилось на место.
Он поднял голову, открыл глаза. Взгляд его был далеким, будто смотрел он сквозь стены, сквозь пространство куда–то далеко–далеко.
— Дед, — осмелился спросить Васька. — Что случилось?
— Ничего пока не случилось. Нет пока прохода в нужное место, а ненужное надо бы закрыть, — покачал он головой и тяжело вздохнул.
— Закрыть? — переспросил Васька. — А как его закрыть, если он сам собой открывается? Это надо идти в то место или как–то на расстоянии можно заштопать?
— Сколько вопросов. А вот так можно, — дед Степан взял в руки горсть шерсти, перемешанной с травой, сжал в кулаке, что–то зашептал. Потом разжал пальцы и шерсть выпала на стол уже не клоками, а ровной, плотной дорожкой, перевитой тонкими нитями, похожими на паутину.
— Это, — сказал дед, показывая на дорожку, — вот это и есть открытый проход. А теперь смотри.
Он взял щепочку и положил её поперёк дорожки. Потом ещё одну, и ещё. Шерстяная дорожка задрожала, края её стали подворачиваться внутрь, словно кто–то невидимый подшивал их.
— Понял? — спросил дед, глядя на Ваську.
— Вроде да, — кивнул тот. — Только не совсем.
— Ладно, потом поймёшь. А ты, Горка, что уставился? — повернулся дед к мальчишке. — Тоже учиться хочешь?
— Хочу, — выдохнул Горка, даже не успев подумать.
— Ну, смотри тогда и запоминай, может, когда и пригодится.
Дед Степан снова закрыл глаза, положил руки на стол, и всё, что лежало перед ним, задвигалось, закружилось, заплясало в каком–то неведомом ритме. Шерсть сплеталась в плотные жгуты, перья выстраивались в ровные ряды, шишки укладывались одна к другой, образуя круг.
Горка смотрел, разинув рот. Ему казалось, что он не в избе, а в лесу, в самой чаще, где всё живёт своей, неведомой человеку жизнью. Он видел не только щепочки и перья, но и странные серебристые нити, которые все это соединяли и сплетали в одно единое целое. Ему хотелось протянуть руку и потрогать их, послушать, как они звучат. Он подумал, что музыка от них должна быть прекрасной.
— Всё, — сказал дед Степан, открывая глаза. — Закрыл.
— Навсегда? — спросил Фёдор с надеждой.
— В этом месте, может, и навсегда, но точно сказать не могу. Теперича надо каждый день за лесом следить, проверять, чтобы никаких проходов не было. С этим я так справился, а вот бывает, что приходится идти на место, и там ворожить.
Старик сгреб лесные дары в холщовый мешочек, поднялся, подошёл к печи, подбросил дров.
— А теперь идите отдыхать, — велел дед. — Завтра много дел.
Они разошлись. Васька забрался на свою лежанку, Горка на печку. Фёдор остался на лавке, укутался в одеяло, прикрыл глаза.
— Дед, — позвал он чуть слышно. — А что это за место, куда проход может открыться?
— Место? — переспросил Степан. — Обычное. Лесное. Да только с другой стороны там сейчас не лес вовсе, там гарь, смерть, война и люди, которые оттуда идут, не всегда добрые.
— Немцы? — догадался Фёдор.
— Может, немцы, а может, и свои. Мало ли лихих людей на свете. Я не гадалка, не ворожейка. Я только чувствую, что там темно. И оттуда лучше никого не пускать.
— А дети? — вдруг спросил Горка с печки. — Мы же оттуда пришли и ничего.
— Дети — другое, — ответил дед. — Дети — это надежда. Они светлые. А у взрослых сердце часто темнотой зарастает.
— И у всех? — не унимался Горка.
— Не у всех, — дед помолчал. — Иной и в семьдесят лет как дитя чист душой. А другой и в двадцать зверь зверем.
— А вы? — спросил Горка. — Вы какой?
Дед Степан усмехнулся, покачал головой.
— Я старый, усталый, разный, — добавил он уже серьёзно. — Кто–то посмотрит на меня и решит, что я темный, ибо всякий зверь и птица меня слушается, а кто–то скажет, что я светлый по тем же самым причинам. Все зависит от человеческого взгляда и от ожиданий. Кому-то помогу, а кому-то откажу в помощи, а человек подумает, что я злой, а на самом деле ему это не по судьбе и вмешиваться я не имею права.
Горка хотел спросить ещё что–то, но не успел. Сон сморил его прямо на середине мысли. Засопел, прижался щекой к пуховой подушке.
Васька лежал, рассматривал деревянный потолок и думал, что у него никогда так не получится, и даже годы обучения ничего не дадут. Дед Степан сидел у печи, глядел на огонь. Фёдор в углу тихо вздыхал и ворочался.
— Дедушка, — протянул Васька.
— Чегось?
— А я так смогу когда-нибудь? — спросил он.
— Не всем дано, — покачал головой Степан, — У всех свои таланты и способности.
— А как ты, дед, научился? — спросил Васька. — Кто тебя учил?
Дед Степан долго не отвечал. Потом вздохнул, почесал затылок.
— Старый один человек, — сказал он, наконец. — Дедушка моего дедушки. Меня к нему ещё мальцом привезли, как раз после какой-то войны, только я не помню после какой. Сказали: «Учись». А я и не хотел сначала. В лес бегал за ягодой, рыбу ловил, птиц гонял. А он меня палкой, палкой… Не со зла, конечно, для порядка. Когда я уж совсем от рук отбился, безобразничать начал, он меня в лес повёл и сказал: «Смотри». Я смотрел и ничего не понимал. А он взял сухую ветку, переломил её и положил на снег. Потом прошептал что-то, и эта ветка ожила, листочками покрылась, и цветы на ней распустились прямо на морозе.
— Правда? — Васька поднялся на локтях.
— Правда, — кивнул дед. — Я тогда стоял, как ты сейчас, рот открыл, глазами хлопаю. А он говорит: «Всё в этом мире связано. Всё живое. И человек, и дерево, и камень, и животные, и птицы. Надо только научиться слышать и понимать». И стал меня учить, годами учил и до самой смерти своей учил. А когда умер, я остался один. И с тех пор сам всё постигаю.
— А что стало с тем учителем? — спросил Васька.
— Похоронил я его, — глухо сказал дед. — На лесной опушке, под старой сосной. И теперь, когда мне трудно, я прихожу туда, сажусь рядом и советуюсь с ним. Он мне отвечает.
— И я бы хотел так, — выдохнул Васька. — Чтоб понимать.
— А ты ко всему прислушивайся. Вот что тебе откликнется то и твое. Не смотри на других, не завидуй чужому ремеслу, ищи свое и иди своей дорогой, и тогда ты будешь самым счастливым человеком.
— Ага, — улыбнулся Васька и лег назад на свою лавку, — Искать свое.
Продолжение следует...
Автор Потапова Евгения