«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 24
Доктор Клейн приехал около полуночи – маленький, щуплый, сутулый немец с потёртым кожаным саквояжем и вечно красным, обветренным носом. Чтобы доставить его в Покровское из уездного города, Терентий Степаныч гнал всю дорогу, не щадя лошади. Он боялся только одного: что старый врач откажется ехать посреди ночи так далеко. Но Клейн, когда его разбудили и, самое главное, сообщили, кому просят оказаться помощь, – род Шуваловых, входящий в избранный круг высшей аристократии Российской империи, был известен очень многим, – только покряхтел, оделся без лишних слов и велел готовить выезд.
Но тут же оказалось, что у брички, на которой Клейн колесил по городу и окрестностям, сломалась ось, а единственный на всю округу кузнец пьянствовал третий день. Слуга доктору об этом сообщить побоялся, решив, что раз всё равно снег и метель, никто не приедет. Но вышло иначе, и потому пришлось старому немцу садиться в сани, укутавшись в тулуп. Он помянул слугу недобрым немецким словом, – герр Клейн вообще всегда его использовал, когда требовалось крепко выругаться, и совершенно не боялся, что кто-то его поймёт. Провинциальные дворяне плохо говорили на французском. Некоторые немного понимали английский, а немецкий вообще был для них чужим. Потому доктор и позволял себе всевозможные цветистые выражения.
Дорога была неблизкая, ухабистая, сани кидало на промёрзших колеях. Клейн дремал, прикрыв глаза, и Терентий Степаныч поглядывал на него сбоку – не понимая, как можно спать вот так, зная, что едешь к умирающему. Откуда было знать управляющему, что герр Клейн на своем веку повидал столько покойников, что уже совершенно перестал их не то чтобы пугаться, – они вообще не производили на него никакого впечатления. Он даже выучил русскую поговорку, которая лучше всего отражала его внутреннее состояние, если кто-то рядом испускал дух: «Помер Аким, да и шиш с ним. Понесли его в гроб, ну и…» – дальше следовало грубое продолжение о том, что следовало сделать с мамой несчастного.
Несмотря на ночь и дорогу, в особняк Барятинских доктор вошёл деловито, без суеты. Скинул шубу на руки подбежавшей горничной, велел принести больше свечей и горячей воды, раскрыл саквояж прямо на полу у дивана и сразу принялся осматривать графа – тщательно, неторопливо, щупая пальцами и слушая стетоскопом, бормоча что-то по-немецки себе под нос. Варвара Алексеевна ждала у двери, стоя, не садясь. Хотя она и считала себя человеком современным, но медиков почему-то побаивалась. Они казались и хранителями каких-то недоступных простому человеку тайн, связанных с жизнью и смертью.
Прошло, наверное, с четверть часа, прежде чем Клейн выпрямился, вытер руки о чистую тряпицу и повернулся к ней.
– Варвара Алексеевна, – сказал он с сильным немецким акцентом, который не ушел из его речи даже за несколько десятилетий жизни в России, и в голосе его не было ни тревоги, ни скорби, только то ровное, чуть усталое спокойствие, которое нарабатывается годами у постелей тяжелобольных. – Прошу вас подойти. Есть кое-что занятное.
Княгиня, испытывая сильное волнение, подошла. Граф лежал с открытой грудью – рубашку Клейн разрезал до конца. На коже, у левой ключицы, была видна длинная рваная царапина – уже промытая, края разошлись, но рана была неглубокая, явно поверхностная. И рядом с ней, на краю дивана, лежал медальон. Золотой, овальный, с фамильным гербом Шуваловых на крышке – вмятый, сплющенный с одного бока, будто его ударили чем-то крепким. Клейн взял его двумя пальцами и протянул Варваре Алексеевне.
– Вот, обратите внимание, ваше высочество, – сказал он просто, будто объяснял что-то очевидное. – Вот здесь, видите, где смято? Граф носил медальон на груди, под сюртуком и рубашкой. Вещица приняла удар, отклонила пулю в сторону – она ушла вскользь, разорвала кожу и мышцу поверхностно, задела ребро. Оно треснуло, но не сломано. Крови вышло много – рана рваная, широкая. Потому и выглядело страшно. А сознание граф потерял от удара самого – представьте, какая сила. Пуля в упор, медальон выдержал, но досталось ему изрядно. Слуги решили – убит. Но жить будет, Варвара Алексеевна. Ребро срастётся само, мышцу и кожу я сейчас зашью. Через три недели герр Шувалов снова будет здоров… В миру своего почтенного возраста, натюрлих.
Варвара Алексеевна держала медальон в ладонях. Металл был тёплым – нагрелся за время осмотра. Она осторожно нажала на застёжку. Крышка открылась с тихим щелчком. Внутри, оказался маленький портрет, написанный очень искусным мастером – женщина в белом платье, тёмные глаза, мягкая полуулыбка, цветок у виска. Удивительно, но работа художника от выстрела совершенно не пострадала. Золото смягчило свинец. Потому и лицо красивой незнакомки осталось абсолютно целым. Она по-прежнему спокойно смотрела куда-то вдаль.
– Как вы думаете, герр Клейн, кто это? – тихо спросила Варвара Алексеевна.
– Простите, ваше сиятельство, но об этом лучше спросить слуг графа, – ответил Клейн и деликатно отвернулся к своему саквояжу, чтобы достать оттуда шелковую нить и иглу для ушивания раны.
Княгиня стояла и смотрела на портрет. Значит, граф всегда возил её с собой. Носил у самого сердца – не фигурально, а буквально, под сюртуком, в золотой оправе. И она же, эта маленькая женщина с тёмными глазами, встала между пулей и его грудью. Оградила. Сохранила. Буквально как ангел. Варвара Алексеевна подозвала к себе Филимона. Показала ему медальон.
– Посмотри, кто эта женщина?
Старый лакей наклонился, прищурившись, потом отодвинулся и сказал благоговейно:
– Это единственная дочь барина. Елизавета Николаевна Шувалова.
– Она живет с батюшкой в Санкт-Петербурге?
– Да, только чаще всего бывает в Баден-Бадене на водах. У нее чахотка. Барин в ней души не чает, и все на свете готов отдать, только чтобы она выздоровела. А уж если с ним чего случится, то не дай Бог, наверное, помрет Лизонька от расстройства.
– Хорошо, – сказала Варвара Алексеевна и повернулась к доктору. – Когда граф придёт в себя? – спросила она.
– К утру, скорее всего, – сказал Клейн, разматывая бинт. – Может, раньше. Он крепкий – это видно. Главное – покой и тепло. Никаких волнений, никаких разговоров о делах в первые дни. И, разумеется, ни в коем случае не обсуждать то, что с ним произошло, – При этом немец вопросительно посмотрел на княгиню, ожидая, что она поймет его интонацию и расскажет всё сама, но Варвара Алексеевна не стала этого делать. Она решила, что доктору Клейну пока знать не нужно о том, что произошло на дороге, ведущей в Покровское.
– Никаких волнений, – повторила барыня и едва удержала горькую усмешку, потому что сказать это было легко, а обеспечить почти невозможно в этом доме.
Клейн зашивал рану быстро и аккуратно – движения привычные, почти машинальные. Игла поблёскивала в свете множества канделябров, – Варвара Алексеевна приказала свечей не жалеть. Граф всё это время лежал неподвижно. Лицо его постепенно теряло мертвенную белизну – кожа чуть порозовела, губы приоткрылись, и дыхание стало ровнее.
Когда Клейн закончил и начал укладывать инструменты обратно в саквояж, Варвара Алексеевна вышла в коридор. Вариантов, как действовать дальше, у нее было два. Первый подняться к себе в покой и там оставаться до утра. Второй пройти к мужу и поинтересоваться, от чего он не выходит. Все ли с ним благополучно. Проведя в раздумье их около минуты, барыня все-таки подошла к двери супруга.
Тонкая ровная полоска под дверью – жёлтая, почти оранжевая от свечного пламени. Он не явно спал. Сидел там и ждал – вестей, новостей, чего-то, что скажет ему, что делать дальше. Варвара Алексеевна долго смотрела на эту полоску. Думала о том, что граф жив, и если к утру придёт в себя, то, коль обнаружатся у него силы говорить, попросит рассказать, как здесь оказался. «А что, если он решит, будто в нападении замешан мой муж? – вдруг острая мысль кольнула молодую женщину прямо в сердце. Она тут же попыталась от нее избавиться: – Нет, нет, быть такого не может. Лев совершенно ни при чем. Это просто лихие люди. Мало ли их водятся в нижегородских лесах?»
После этого она развернулась и пошла к лестнице, поднялась к себе и после того, как Марфа помогла ей разоблачиться, легла спать.
***
К утру, как и обещал доктор Клейн, граф Шувалов открыл глаза. Это произошло, когда за окнами только начинало сереть, и бледный, ещё не успевший разгореться свет пробивался сквозь мутное стекло. Горничная, которая заметила это первой, немедленно поднялась в покое княгини и сообщила ей об этом. Вскоре Варвара Алексеевна спустилась на первый этаж, прошла в гостиную, где разместили графа Шувалова.
– Доброе утро, ваше сиятельство, – тихо позвала она.
Граф медленно повёл взглядом по комнате: стены, портьеры, икона в углу, незнакомая женщина в тёмном платье. Глаза его были мутными, непонимающими.
– Где я? – спросил он, и голос его прозвучал чужим, хриплым, будто не его.
– В имении Покровское князя Барятинского, ваше сиятельство, – ответила Варвара Алексеевна. – Вы были ранены. Разбойники напали на вашу карету.
Граф попытался приподняться, но боль в груди тут же скрутила его, и он опустился обратно на подушки. Лицо его исказилось, но он не застонал, только стиснул зубы. Морщины у глаз стали глубже, губы побелели.
– Пить, – попросил он.
Варвара Алексеевна сделала знак, и Марфа поднесла к губам Шувалова кружку с тёплой водой, придерживая голову. Он пил медленно. Потом откинулся и закрыл глаза. На некоторое время в гостиной стало тихо.
Молодая барыня ждала, не двигаясь. Она понимала, что старому графу нужно прийти в себя и собраться с силами, чтобы продолжить разговор.
– Простите, барышня, с кем имею честь?
– Меня зовут княгиня Варвара Алексеевна Барятинская.
– Вы супруга Льва Константиновича, сына Константина Сергеевича, который недавно скончался?
– Именно так.
– Простите, Варвара Алексеевна, что нам с вами приходится знакомиться при таких обстоятельствах.
– Ничего, граф, я все понимаю.
– Прошу прощения за следующий вопрос, княгиня, но как мои слуги?
– С ними все благополучно, Николай Иванович. И кучер, и ваши оба лакея сейчас находятся здесь. Им отвели место для ночлега, накормили. Единственное, что старый Филимон получил дубинкой по голове, но, слава Богу, обошлось без серьезных последствий.
– Вы совершенно правы, слава Богу, – искренне сказал Шувалов. Потом опустил взгляд вниз на себя и спросил: – Там… что-то серьезное?
– Нет, доктор сказал, что пуля, которой вас хотели убить, ударилась в медальон и отскочила в сторону. Она повредила только мягкие ткани.
– Лизонька… Доченька спасла меня, – прошептал старый граф и на его глазах поступили слезы. – До конца дней своих буду Господа молить о ее выздоровлении…
Варвара Алексеевна отвела взгляд, чтобы не смотреть на плачущего мужчину. Не потому, что ей это было неприятно, а чтобы его не смущать. Шувалов повздыхал и успокоился, потом снова посмотрел на княгиню и спросил:
– Кто меня лечил?
– Доктор Клейн. Он ночью приехал из уезда.
– Немец?
– Немец.
Граф усмехнулся, но усмешка вышла слабой, невесёлой.
– У меня в полку был немецкий доктор. Тоже Клейн. Может, однофамилец.
Он замолчал, собираясь с силами. Варвара Алексеевна видела, как трудно ему говорить, как каждое слово давит на грудь, но не уходила. Нужно было узнать что-то очень важное.
– Послушайте, Варвара Алексеевна, – сказал граф, открыв глаза и глядя на неё. Взгляд у него стал твёрдый, даже жёсткий, несмотря на слабость. – Мне нужно в Петербург. Немедленно.
– Ваше сиятельство, – мягко возразила княгиня, – вы не можете ехать. Доктор сказал – покой и тепло. У вас такие повреждения, ребро треснуто. Вас укачает, может открыться кровотечение, начнётся лихорадка.
– Мне нужно в Петербург, – повторил граф, и в голосе его прозвучало то же упрямство, которое Варвара Алексеевна замечала в своём муже. – Я должен умереть дома.
– Вы не умрёте, – сказала она.
– Я чувствую, – ответил граф, и голос его дрогнул. – Я старый человек, княгиня, и чувствую приближение смерти. Она близко. Видел её в лесу, когда смотрел в ствол пистолета. Она прошла мимо, но в любой момент может вернуться. А мне еще так хочется повидать Лизоньку.
– Доктор сказал – вы будете жить, – повторила Варвара Алексеевна, с трудом подбирая слова, чтобы успокоить.
– Доктора не знают всего, – возразил граф.
Он попытался сесть, приподнялся на локтях, и тут же виновато посмотрел на неё, поняв, что не сможет заставить себя подняться.
– Помогите.
Варвара Алексеевна подала знак Марфе, та подошла, подставила плечо, и граф, опираясь на неё, кое-как приподнялся. Он долго сидел, закрыв глаза, тяжело дышал, держась рукой за край дивана.
– В Петербург, – повторил он уже слабее.
– Ваше сиятельство, – твёрже сказала княгиня, – сейчас нельзя. Не время. Вы ослаблены, кровопотеря, мороз, дорога хуже некуда. Вы не доедете. Оставайтесь пока. Набирайтесь сил. А там видно…
– Не уговаривайте, прошу вас, это совершенно напрасно, – перебил граф, и в голосе его прорезалось раздражение, – он даже попытался встать, но ноги не удержали. Медленно, с помощью горничной, опустился обратно.
В дверь тихо постучали, и вошёл доктор Клейн. Увидев графа, он деловито кивнул, подошёл, представился, взял за руку, пощупал пульс, заглянул в глаза.
– Ну, ваше сиятельство, – сказал врач. – Могу вас поздравить. Ваше состояние не внушает мне опасений.
Шувалов, пока доктор его осматривал, пристально глядел ему в лицо. В его глазах промелькнуло узнавание, сомнение и, кажется, даже надежда.
– А теперь слушайте меня: никаких волнений, никаких разговоров о делах, а тем более о переездах. Вы нуждаетесь в полном покое. Можете говорить. Но если собираетесь требовать, чтобы вас везли в Петербург, я как медик не дам на это своего согласия.
Граф посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Он уже понял, что это не тот немец, который был у него в полку.
– Вы не понимаете, доктор.
– Понимаю, – ответил Клейн. – Вы боитесь, что умрёте здесь, в чужом доме, среди чужих людей. Но это не резон. Умирают не от страха, а от ран. Ваша, простите мою дерзость, пустяковая. Крови вышло много, но это не страшно. Ребро цело, только треснуто. Мышцы заживут.
– Я должен вернуться в Петербург, – снова упрямо заявил Шувалов.