«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 23
Карета графа Шувалова показалась на дороге, ведущей к Покровскому, ещё засветло – когда солнце уже клонилось к закату и длинные тени от голых берёз ложились поперёк снега, косые и острые, будто разрезали белое поле на неравные полосы. Небо над лесом налилось тускло-розовым, каким бывает только в конце ноября, когда зима ещё только подступается, лишь собирается развернуться в полную силу.
Терентий Степаныч, управляющий, как раз возвращался от амбара, где проверял чистку скотного двора, и первым заметил медленно ползущий экипаж. Он остановился, прищурился, пытаясь разглядеть, чьи это лошади. Карета была незнакомая – тёмно-зелёная, с облупившейся краской по углам и вдоль дверных переплётов, с занавесками на окнах, задёрнутыми наглухо. Лошади еле переставляли ноги, головы опущены, морды в белой пене – гнали, гнали, не жалея, и лишь недавно перешли на шаг. Вожжи обвисли. Кучер то и дело оглядывался назад, словно боялся, что кто-то нагонит и остановит прямо здесь, на открытом месте, где даже спрятаться негде: в голом поле далеко не убежишь.
Терентий Степаныч нахмурился и пошёл навстречу, засунув руки в рукава – пальцы начали стыть, к ночи морозец начал крепчать и покусывать.
Карета остановилась у крыльца с протяжным скрипом промёрзших рессор. Дверца открылась, и из неё вылез старый слуга в разорванном сюртуке – Филимон, лакей графа Шувалова, которого управляющий мельком видел однажды, когда граф приезжал к старому князю погостить. Голова его была перевязана грязной тряпицей, сквозь которую проступала кровь – уже потемневшая, спёкшаяся, бурая по краям. Лицо бледное, глаза мутные, веки набрякшие. Руки трясутся, пальцы не слушаются.
За ним выбрался молодой лакей Прокоп – весь в грязи по колено, с красными от слёз и мороза глазами, полушубок распахнут, шапка где-то потеряна ещё в дороге. Кучер Митрич слез с облучка, кряхтя и держась за поясницу, ступил в снег, огляделся по сторонам, будто всё ещё не веря, что доехали, а не остались навсегда там, на лесной дороге.
Филимон, не говоря ни слова, распахнул дверцу кареты шире.
Терентий Степаныч подошёл, поздоровался. Приехавшие молча покивали ему, стянув шапки, у кого имелись: лица у них были, краше в гроб кладут. Пробурчали что-то невразумительное в ответ. Управляющий сделал шаг ближе к карете, ожидая, что оттуда выберется её хозяин. Но никто не показался. Он заглянул внутрь и похолодел.
На заднем сиденье, укрытый шубой, лежал граф Шувалов. Лицо его было белым, без единой живой краски. Глаза закрыты. На сюртуке, прямо у левой ключицы, темнело большое, расплывшееся, с неровными краями пятно – запёкшаяся кровь. Вокруг ткань затвердела, задубела на морозе, хрустела бы, если тронуть.
– Что… что случилось? – спросил управляющий, и голос его сел, будто он намедни выпил ледяного квасу и застудился.
– Разбойники, – ответил Филимон и вздохнул. Он старался держаться прямо, не давать себе воли, но плечи его мелко тряслись – то ли от холода, то ли от пережитого, то ли от всего вместе. – Напали в лесу. За тридцать вёрст отсюда, там где дорога сужается. Убили графа. Нас пожалели. Испугали только, ироды проклятые.
Терентий Степаныч стоял, словно громом поражённый, глядя на неподвижного графа, и в голове его медленно, будто сквозь вату, проворачивалась страшная мысль: если кто-то узнает, что это он сам договорился с лихими людьми, денег им заплатил… каторга раем покажется. Торопливо, почти машинально перекрестился дрожащей рукой. «И зачем же они его сюда привезли?!» – билась мысль в голове.
– Ждите здесь, – сказал, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Я барину доложу.
Он почти побежал к дому по скрипящему снегу. Взлетел по ступеням. Промчался по коридору. Постучал в дверь кабинета. Не дожидаясь ответа, вошёл.
Лев Константинович сидел в кресле у камина в домашнем халате, курил трубку и листал журнал. Увидев управляющего, который нахально ворвался к нему без стука, – поднял бровь.
– Пьян, старый пёс?! Кто позволил тебе врываться ко мне, как к себе домой?!
– Ваше сиятельство, – Терентий Степаныч перевёл дух, стараясь говорить ровно, но голос всё равно подводил, сбивался. – Карета графа Шувалова у крыльца. Слуги покойника привезли… своего.
Лев Константинович побледнел так, что стал белее бумаги, которую держал в руках. Трубка выпала из пальцев и покатилась по ковру, рассыпая мелкие угольки. Он сидел и глядел на управляющего – несколько мгновений полной, мёртвой тишины. Потом в голове его мелькнули мысли – быстро, одна за другой, как карты, высыпавшиеся из колоды:
– Зачем? Почему сюда? Для чего?!
– Я не знаю, барин, вот истинный крест! – и снова осенил себя.
Лев Константинович встал из кресла и прошёлся по кабинету, стискивая пальцы до хруста. Ноги не слушались: споткнулся об угол ковра, едва не упал, схватился за спинку кресла. Выпрямился. Подошёл к окну. Снег падал за стеклом – ровно, густо, белый и спокойный, совершенно равнодушный, будто ничего не случилось. Князю показалось на мгновение, что это просто чья-то глупая шутка, розыгрыш. Но нет… карета внизу, три заснеженные неподвижные фигуры. Он закусил губу и повернулся к управляющему.
– Слушай меня, – сказал тихо, почти шёпотом, и от этого Терентию Степанычу стало не по себе сильнее, чем от любого крика. – Я не выйду. Скажи моей жене. Пусть она займётся, сама всем распорядится. Скажи, что я болен, у меня жар. Понял?
– Слушаюсь, ваше сиятельство, – ответил управляющий и вышел, тихо притворив за собой дверь.
Он прошёл по длинному коридору, поднялся на второй этаж, остановился у покоев Варвары Алексеевны. Постучал. За дверью – тишина. Только часы мерно и равнодушно тикают где-то за стеной.
– Барыня, – позвал он негромко. – Можно к вам? Это управляющий.
Варвара Алексеевна читала, сидя в кресле у окна. Книга лежала на коленях, свеча оплыла почти до половины. Услышав голос, она не сразу поняла, о ком речь, – мысли ещё были там, в книге, далеко отсюда. Когда поняла, ответила:
– Зайди.
Терентий Степаныч вошёл и сообщил, что случилось.
Барыня вскочила, уронив томик на пол.
– Как убит? Кто это сделал?! Боже мой…
– Говорят, разбойники напали.
Варвара Алексеевна накинула шаль и вышла на крыльцо. На морозе было тихо, только ветер тянул в голых ветвях да лошади фыркали, выпуская клубы белого пара. Снег хрустел под ногами, плотный, слежавшийся. Барыня подошла к карете, заглянула внутрь, увидела лежащего графа, его белое лицо и тёмное пятно на груди. Сама побледнела, но не отступила. Старый Филимон, опираясь на плечо Прокопа, поклонился ей, насколько позволяла перевязанная голова.
– Государыня-барынька, позвольте доложить.
– Говорите.
Филимон рассказал всё, как было. Голос его срывался, несколько раз он замолкал совсем – набирал воздуха, вытирал слёзы, потом продолжал. Рассказал, как напали разбойники, из леса, с пистолетами и дубинами. Как убили графа – выстрелили в грудь, когда тот открыл дверцу кареты поглядеть, что происходит, и потребовал, чтобы их отпустили. Как ранили его самого – ударили дубинкой по голове. Как потом, когда разбойники ускакали, они погрузили тело. Как Прокоп плакал всю дорогу и всё не мог успокоиться.
Варвара Алексеевна слушала, не перебивая, и в голове её всё отчётливее складывалась страшная картина: граф ехал именно в Покровское, чтобы свидетельствовать против Льва, и разбойники появились именно на этой дороге. Слишком точно и своевременно. Кажется, кто-то подстроил это всё. Только бы понять, кто. Она не подала виду. Расправила плечи, подняла голову.
– Бедный граф, – сказала она ровно. – Марфа!
– Я здесь, барыня.
– Возьмите людей, занесите графа в дом. В зелёную гостиную, что в левом крыле. Подготовьте. Слуг графа отвести в баню, накормить и напоить как следует. Да, и лакею Филимону перевяжите голову.
– Благодарствуем, матушка… – поклонился старый лакей, молодой и кучер последовали его примеру.
Слуги бережно перенесли тело графа и уложили на широкий кожаный диван. Варвара Алексеевна приказала раздеть графа, чтобы обмыть и переодеть в чистое, – «негоже покойнику лежать в таком виде». Но горничные испуганно замерли в стороне: страшно прикасаться к мертвецу. Лишь Марфа не испугалась. Подошла и принялась расстёгивать пуговицы на окровавленном сюртуке. Пальцы скользили по задубевшей на морозе ткани. Наконец справилась с сюртуком, взялась за рубашку, сдвинула её в сторону – и вдруг вскрикнула. Отскочила назад, прижала руки к груди, зажмурилась. Потом открыла глаза – они были огромные, ошалелые.
– Он… он живой! Он дышит!
Горничные, стоявшие в углу, взвизгнули в голос и бросились прочь – все разом, толкаясь в дверях. Одна упала на пороге, вскочила, побежала дальше. Кто-то крикнул «упырь», кто-то забормотал молитву. В комнате остались только Варвара Алексеевна и Марфа – она прижалась спиной к стене и смотрела на лежащего не отрываясь, готовая при первом движении броситься вон.
Варвара Алексеевна, с трудом унимая дрожь в руках, подошла к дивану. Достала из ридикюля маленькое зеркальце – подарок матери, в серебряной оправе с гравированными незабудками по краю. Поднесла к губам графа. Несколько мгновений стояла, не дыша. Потом зеркальце чуть затуманилось – тонкая, слабая плёнка пара. Живой.
– Марфа, – сказала Варвара Алексеевна, и голос её стал твёрдым, как она умела делать его таким, когда того требовало дело. – Беги к Терентию Степанычу. Скажи: пусть немедленно отправляется за доктором. Граф дышит. Живой. Беги.
Горничная сорвалась с места и побежала. Домчалась до крыльца, где стоял Терентий, задумчиво глядя в темноту. Увидев Марфу с её растрёпанными волосами и вытаращенными глазами, выпрямился.
– Дядя Терентий! – выдохнула она, хватаясь за его рукав. – Барыня велела за доктором ехать немедленно! Граф живой! Дышит, говорит!
Управляющий вздрогнул. Он смотрел на Марфу, и в голове его медленно, с усилием, переворачивалось нечто огромное и тяжёлое.
– Как живой? Быть того не может.
– А вот может! Барыня зеркальце поднесла – запотело! Ну что стоите? Поезжайте, вдруг помрёт, пока вы тут!
Терентий Степаныч ещё секунду стоял неподвижно. Потом, не говоря ни слова, шагнул к конюшне. Он вскочил на коня и помчался в сторону уездного города, поднимая за собой облако снежной пыли, которое долго ещё висело в морозном воздухе после того, как топот копыт стих за поворотом.
В западном крыле, в натопленной комнате с задёрнутыми шторами, Варвара Алексеевна осталась почти одна – только Марфа жалась у двери. Да ещё старый лакей Филимон пришёл, сел в углу на стул. Только губы шевелились – молился, кажется. Барыня велела горничной принести тёплой воды в тазу, чистых тряпок, ножницы. Сама принялась осторожно промывать рану. Крови было много – она пропитала рубашку насквозь, успела высохнуть и снова намокнуть за дорогу. Рана выглядела страшно: длинная, рваная, с разошедшимися краями. Но пуля, судя по всему, не прошла внутрь – иначе граф не дышал бы вовсе. Шувалов лежал без сознания, не двигался, не стонал, дышал тяжело и медленно.
– Держитесь, граф, – прошептала Варвара Алексеевна, сама не зная, слышит ли он. – Доктор скоро будет. Держитесь.
Филимон сидел на табурете и смотрел, как барыня работает – неторопливо, умело, без лишней суеты. Потом что-то в нём надломилось: он медленно, цепляясь за стену, сполз на колени прямо на пол и заплакал. Беззвучно, по-стариковски – только плечи вздрагивали да слёзы катились по щекам, и он вытирал их тыльной стороной кулака.
– Спасибо вам, государыня-барыня, – выговорил он наконец, – что не оставили господина моего без помощи. Господь воздаст за доброту вашу…
Варвара Алексеевна не ответила. Только чуть покрепче сжала чистую тряпицу и продолжила своё дело.
В это время на другом краю дома Лев Константинович ходил из угла в угол и не находил себе места. Камин давно догорел, но он не подкладывал дров – не замечал, что похолодало. Слышал шум снизу: голоса, чьи-то шаги, один раз – женский вскрик, потом беготню по коридору, потом всё стихло. Несколько раз подходил к двери, прикладывал ухо – ничего внятного. Потом отходил к столу, наливал вино, выпивал стоя, не садясь. Снова ходил. Потом подошёл к окну, глядя в темноту. Снег валил за стеклом, густой, непрерывный – засыпал следы кареты, дорогу, далёкое поле и лес.
Князь, пребывая в большом напряжении, сел в кресло, сжал виски ладонями. Мысли метались и не давались. Он встал, подошёл к портрету отца, повешенному между двумя книжными шкафами. Свечи на каминной полке давно оплыли, их пламя качалось и кидало тени – лицо отца на портрете то выступало из темноты, то снова уходило в неё.
– Это всё вы, батюшка, виноваты, – сказал тихо Лев Константинович. – Если бы вы не подписали эту вольную, ничего бы не было. Незачем было бы ни судиться, ни бояться.
Портрет молчал. Свечи дрожали. За окном валил снег.