Анна Васильевна молча поставила на стол глубокую тарелку. Над слипшимися серыми макаронами поднимался жидкий парок. Ни масла, ни подливы. Только соль, которой в доме пока хватало. Николай Иванович тяжело опустился на табуретку, стараясь не смотреть жене в глаза. И холодильник за его спиной гудел издевательски громко, подчеркивая свою внутреннюю пустоту.
В углу кухни, прислоненный к старой советской стенке из темного шпона, стоял его потертый черный инженерный тубус, с которым Николай не расставался вот уже двадцать лет. В нем лежали чертежи новых турбин. Точные, выверенные бессонными ночами линии, формулы, допуски. Но сейчас эти чертежи не стоили даже куска сливочного масла.
— Талоны на сахар отоварить не вышло, — тихо сказала Анна, вытирая руки о передник. Усталое лицо ее казалось серым в утреннем свете, а волосы, убранные в строгий пучок, растрепались. — Очередь с шести утра занимала, а машина так и не пришла.
Николай молча кивнул. Слова застревали в сухом горле. Да и что тут скажешь. Завод лихорадило с начала года, а последние полгода зарплату не платили вовсе. Оборонное предприятие, гордость Союза, превращалось в ржавеющего гиганта. Выдавали то китайскими полотенцами, то обещаниями. А людям надо было как-то выживать.
Но у Николая была одна отдушина, один светлый луч в этом осыпающемся мире. Сашка. Его девятнадцатилетний сын, студент-отличник политехнического института. Николай гордился им до слез. Уж Сашка-то получит настоящий диплом, станет инженером новой формации, пробьется. Парень сутками пропадал где-то с однокурсниками, говорил, что чертят курсовые в библиотеке, готовятся к сессии. И Николай верил. Ради этого стоило давиться пустыми макаронами и штопать старые носки.
— Я пойду, Аня, — глухо произнес Николай, отодвигая недоеденную тарелку. Он взял свой тубус, поправил воротник заношенного пиджака.
А на улице гулял холодный сентябрьский ветер тысяча девятьсот девяностого года. Страна трещала по швам. Николай шел привычным маршрутом к заводской проходной. Ржавые ворота встретили его непривычной тишиной. Облупившаяся краска на стенах проходной словно кричала о запустении. Вахтер Михалыч даже не посмотрел на пропуск, только махнул рукой. В цехах стояла мертвая, стылая тишина. Ни гула станков, ни запаха свежей металлической стружки. Ждали директора, ждали вестей из министерства.
Дождались только объявления: денег нет, терпите.
После обеда Николай вышел за ворота. Домой возвращаться не хотелось — стыдно было смотреть на пустые кастрюли. И он побрел бесцельно, свернув на соседнюю улицу, где прямо на площади разросся стихийный вещевой рынок. Кооперативные ряды.
Шум обрушился на него лавиной. Скрипели железные дуги палаток, кричали перекупщики, пахло дешевым табаком и жареными пирожками с ливером. Из хрипящего кассетного магнитофона, поставленного прямо на капот "девятки", надрывалась модная группа, выплевывая ритмичные звуки в толпу. Николай морщился, пробираясь сквозь этот хаос. Ему, советскому инженеру, этот торгашеский мир был глубоко чужд и отвратителен.
Но вдруг он остановился. В груди стало пусто и холодно.
Там, за прилавком-раскладушкой, заваленным стопками синих джинсов и какими-то цветастыми кроссовками, стоял парень. На нем была модная куртка-"варёнка", волосы подстрижены по последней моде. Парень бойко размахивал перед полной женщиной штанами с яркой вышивкой на заднем кармане.
— Бери, тетя, чистая фирмá! "Мальвины", сносу не будет! — весело кричал продавец.
Николай сделал шаг вперед. Сутуловатые плечи его дрогнули. Парень обернулся, пересчитывая смятые купюры.
Это был Сашка. Его сын-отличник. Будущий инженер.
Они встретились взглядами. У Сашки на секунду дернулась щека, дерзкий взгляд погас, но тут же он выпрямился, сунув деньги в карман куртки. Николай не сказал ни слова. Он развернулся и пошел прочь, сжимая ремень тубуса с такой силой, что побелели костяшки пальцев.
Вечером в квартире стояла звенящая тишина. Анна Васильевна сидела на краю табуретки, сцепив руки на коленях. Николай ждал на кухне. Он не зажигал верхний свет, только тускло горела лампа над плитой.
Щелкнул замок входной двери. Сашка вошел уверенно, сбросил кроссовки в коридоре, бросил тяжелую спортивную сумку на пол.
— Привет, мам. Батя, — он заглянул на кухню.
Николай медленно поднял голову. Морщины у рта пролегли еще глубже.
— Давно ты там? — голос отца звучал глухо, как из-под земли.
Сашка не отвел глаз. Он прошел на кухню, прислонился к косяку.
— Три месяца. Я академ взял. Не хожу я в институт, батя.
Слова упали тяжело, как камни. Анна Васильевна тихо охнула и прижала ладони к губам. Она знала. Николай понял это по ее глазам. Все знали, кроме него.
И тут Николая прорвало. Он вскочил, едва не опрокинув табуретку, и с силой ударил кулаком по столу. Чашки жалобно звякнули.
— Спекулянт! — страшным, срывающимся голосом выкрикнул отец. — Торгаш! Я жизнь на заводе положил, здоровье там оставил, чтобы ты человеком стал! А ты... Ты Родину за шмотки турецкие продал! Фарцовщик!
Сашка побледнел, но не отступил. Дерзкий взгляд его заблестел отчаянной злостью.
— Какую Родину?! — заорал он в ответ, подаваясь вперед. — Которая тебе зарплату полгода не платит?! Ту, из-за которой мама в очередях за сахаром сознание теряет?! Ты на свои руки посмотри!
— Молчать! — рявкнул Николай, хватая со стола свой тубус. — Вот это — труд! Вот это — будущее! Инженерия, наука! А ты стоишь на картонке, как базарная баба!
Но Сашка не молчал. Он расстегнул молнию на куртке, сунул руку во внутренний карман и вытащил толстую, перетянутую резинкой пачку денег. Красные десятки, полтинники. Он с размаху швырнул их на стол, прямо перед отцом. Пачка глухо шлепнулась о клеенку, несколько купюр соскользнули на пол.
— Вот она, реальность, батя! — голос Сашки срывался. — Твои чертежи никому не нужны! Никому! Их даже на туалетную бумагу не обменять! А я не хочу, как вы, глодать сухари, пока другие нормально живут! Я хочу есть мясо, хочу матери сапоги нормальные купить, а не клеить ей старые подошвы!
Николай смотрел на эти грязные, смятые деньги, и ему казалось, что его ударили наотмашь по лицу. Для него эти купюры были оскорблением всей его жизни. Обесцениванием каждого дня, проведенного у кульмана, каждой бессонной смены.
— Убери это, — тихо, но страшно сказал Николай.
— Что, правда глаза колет? — горько усмехнулся Сашка.
— Убери, я сказал. И пошел вон отсюда.
Анна Васильевна бросилась между ними, заливаясь слезами.
— Коля, не надо! Сашенька, сынок...
Но было поздно. Слова прозвучали. Назад их было не вернуть. Николай отвернулся к окну, сгорбившись, словно разом постарел на десять лет. Его сутуловатые плечи мелко дрожали.
Сашка молча сгреб деньги со стола, рассовал по карманам. Вышел в коридор. Зашуршала куртка, лязгнула молния на сумке. Анна бежала за ним, хватая за рукав, что-то быстро и отчаянно шепча.
Уже стоя в дверях, Сашка обернулся.
— Не плачь, мам, — голос его дрогнул, но тут же стал твердым. — Я вернусь. Когда он поймет, что мир изменился.
Хлопнула входная дверь. В кухне стало тихо. Только старый холодильник снова завел свою нудную, дребезжащую песню.
Николай Иванович медленно опустился на скрипучую табуретку. Он обхватил голову мозолистыми руками и замер. В темном окне отражалась пустая кухня. Он был прав в своей честности. Права была его гордость, его трудовая мозоль, его преданность делу. Но и Сашка был прав в своем желании выжить, не дать семье умереть от голода в рушащейся стране. Они оба были правы. Но от этого было только больнее. Семья раскололась, треснула по шву, как та самая старая подошва, которую уже невозможно было склеить.
Конец первой части. Продолжение читайте здесь.
Подпишитесь, чтобы не пропустить и другие захватывающие истории, которые читаются сердцем ❤️