Продолжение первой части.
Прошло два года. Два страшных, перемалывающих судьбы года, которые прокатились по стране, оставляя после себя руины прежней жизни. Сашка ушел тогда в ночь и больше не возвращался. Изредка звонил матери, когда Николая не было дома, передавал через знакомых какие-то продукты, но отец и сын существовали в параллельных, непересекающихся мирах.
Завод Николая Ивановича окончательно встал. Огромные цеха, когда-то гудевшие в три смены, теперь напоминали холодные склепы. Оборонные заказы испарились. В последний раз зарплату выдавали полгода назад, и то — не деньгами. Главный инженер, пряча глаза, выкатил в коридор тележку с новенькими микроскопами ЛОМО. «Берите, мужики. Хоть продайте, хоть детям играться оставьте. Денег на счетах ноль».
Но самое страшное случилось месяц назад. Анна Васильевна, которая все эти два года тянула на себе быт, часами выстаивая в пустых магазинах, слегла. Врачи в районной поликлинике разводили руками, выписывали рецепты на лекарства, которых не было в природе, и тихо советовали: нужна платная операция. Иначе — счет идет на месяцы.
В то ноябрьское утро тысяча девятьсот девяносто второго года Николай Иванович встал засветло. В квартире стоял стылый холод — батареи еле теплились. Он прошел в гостиную и открыл скрипучую дверцу старой советской стенки. Оттуда, с бархатных полок, на него смотрела гордость их семьи — тяжелый чешский хрусталь. Вазы, салатницы, бокалы. Следом в старую брезентовую сумку полетели редкие технические справочники, за которыми он когда-то гонялся по букинистам, и те самые два микроскопа в заводской смазке.
Николай шел по заснеженным улицам, низко опустив голову. Сутуловатые плечи сжались под тонким демисезонным пальто. Он шел туда, куда клялся никогда не ступать. На открытый вещевой рынок, раскинувшийся прямо на беговых дорожках старого городского стадиона.
Ветер здесь гулял беспрепятственно, с воем проносясь между рядами брезентовых палаток. Снег под ногами тысяч людей превратился в грязную ледяную кашу. Николай нашел свободный клочок асфальта у железной ограды. Достал из пакета кусок плотного гофрированного картона — кто-то из соседей подсказал, что без него ступни отмерзнут за полчаса. Встал на картонку. Постелил кусок газеты на хлипкий складной стульчик, выставил хрустальную вазу, справочники и микроскопы.
И сгорел от стыда.
Ему хотелось провалиться сквозь мерзлую землю. Когда мимо проходили люди, он вжимал голову в поднятый воротник пальто, надвигая старую кроличью шапку на самые брови. Ему казалось, что каждый встречный указывает на него пальцем: «Смотрите, инженер стоит, Родиной торгует!».
Прошел час. Потом второй. Мороз пробирался под тонкие подошвы ботинок, грыз пальцы ног, заползал под пальто. Николай переступал с ноги на ногу на своей спасительной картонке. В горле першило от ледяного воздуха. Никто не покупал хрусталь. Людям нужна была еда и теплая одежда, а не чешские вазы.
От нечего делать Николай стал наблюдать за теми, кого еще недавно презирал. За «спекулянтами». Справа от него стояли две женщины его возраста. Бывшие учительницы — он слышал, как они обсуждали какую-то контрольную. Они таскали огромные клетчатые сумки-баулы, надрывая спины. Их лица были красными от мороза, руки потрескались. Время от времени они наливали из китайского термоса горячий чай в пластиковую крышку и передавали друг другу, грея скрюченные пальцы.
Николай смотрел на них, и внутри него что-то с глухим хрустом ломалось. Он вдруг физически ощутил тяжесть этих баулов. Ощутил этот пронизывающий холод, который выматывал душу. Это не было «легкими деньгами». Это была добровольная каторга. Ежедневный, унизительный, черный труд на выживание. Чтобы дети дома ели хлеб. Чтобы выжили.
«Сашка... — пронеслась в голове болезненная мысль. — Он ведь тоже здесь стоял. В такой же мороз».
— Эй, батя.
Грубый голос вырвал его из оцепенения. Перед ним выросли двое. Молодые, лет по двадцать пять, с широкими плечами. На обоих — одинаковые черные кожаные куртки, из-под которых виднелись спортивные штаны. Один лениво жевал жвачку, второй поигрывал ключами на пальце.
— За место кому платил? — процедил тот, что с ключами.
Николай не сразу понял.
— Я... ничему не платил. Это общественный стадион. Я просто свои вещи продаю.
Рэкетир сплюнул прямо на картонку, в сантиметре от ботинка Николая.
— Общественного сейчас ничего нет, дед. Стадион наш. Такса — тысяча рублей в день. Или собирай свои стекляшки и вали, пока мы их тебе на голову не надели.
Советская гордость, спавшая все это утро под тяжестью стыда, вдруг вскипела в Николае с невероятной силой. Он всю жизнь работал честно. Он строил турбины для этой страны. И он не собирался отдавать последние крохи, нужные на спасение жены, этим бандитам.
Николай выпрямил свои сутуловатые плечи. Глубокие морщины у рта превратились в жесткие складки. Он сжал обмороженные кулаки.
— Ни копейки вы не получите, — тихо, но твердо произнес он. — Я свое стою. Уйдите.
Тот, что жевал жвачку, криво усмехнулся и сделал шаг вперед, тяжело занося руку. Николай не отступил. Он приготовился к удару, глядя прямо в пустые глаза бандита.
— Эба, стоять!
Голос ударил как хлыст. Резкий, властный.
Рэкетиры замерли и медленно обернулись. Николай тоже поднял глаза.
Сквозь толпу, расталкивая покупателей, к ним быстро шел молодой мужчина. На нем была дорогая дубленая куртка, в руке зажата рация.
Это был Сашка.
Но это был уже не тот девятнадцатилетний пацан в варенке. За два года он заматерел. В его движениях появилась тяжелая уверенность человека, который держит этот жестокий мир за горло. У него были свои точки, свои люди, свой вес на этом стадионе.
— Саня... Александр Николаевич, мы тут просто обход делаем... — вдруг заблеял рэкетир с ключами, мгновенно растеряв всю свою наглость.
Сашка подошел вплотную. Он даже не посмотрел на бандитов. Он смотрел только на Николая. На его посиневшее от холода лицо. На старое пальто. На картонку под ногами. На никому не нужные микроскопы.
— Пшли вон, — бросил Сашка рэкетирам, не отрывая взгляда от отца.
Бандитов сдуло ветром. Они растворились в толпе за секунду.
Повисла тяжелая, звенящая тишина. Сквозь шум рынка, сквозь вой ветра Николай смотрел в глаза сыну. Он ждал. Ждал заслуженного злорадства. Ждал фразы: «Ну что, батя, чья правда теперь?». Ему было так стыдно, что хотелось просто лечь на этот грязный снег и не вставать.
Но Сашка молчал. Его лицо исказилось от внезапной боли. Он сделал шаг вперед, стянул с себя тяжелую, подбитую мехом куртку и накинул ее на вздрагивающие плечи отца. От куртки пахло дорогим табаком и теплом.
— Пап... — голос Сашки дрогнул, словно ему снова было десять лет. — Ты зачем здесь? Маме хуже?
Николай Иванович попытался ответить, но горло свело спазмом. Он только кивнул, и одинокая слеза, горячая, обжигающая, скатилась по глубокой морщине на щеке.
— Собирай все. Поехали домой, — Сашка сам наклонился, стал торопливо, неаккуратно сваливать хрусталь и микроскопы в брезентовую сумку. — Я дам денег на врачей. Слышишь? Все сделаем.
Через десять минут они сидели в салоне вишневой «Девятки». Печка гудела на полную мощность, обдавая ноги спасительным жаром. Пахло бензином и автомобильным освежителем — запахом новой жизни.
Николай Иванович сидел на пассажирском сиденье. Он не мог унять крупную дрожь. Не от холода. От того, что рушилось внутри. От стены, которую он сам воздвиг и которая теперь рассыпалась в пыль.
Он повернул голову. Сашка держал руки на руле. И Николай впервые посмотрел на эти руки. Красные, обветренные. Костяшки сбиты, на ладонях — жесткие, желтоватые мозоли. Это были не руки баловня судьбы. Это были руки работяги, который каждый день таскал на себе тонны груза, который дрался за место, который выгрызал право на жизнь в этом волчьем мире. Такие же мозоли были у самого Николая от работы за станком.
Отец медленно протянул свою руку и накрыл ладонь сына.
— Прости меня, сынок, — голос Николая сорвался на хриплый шепот. Он больше не прятал слез. — Я... я же стоял там и смотрел на этих женщин с баулами. Я думал, вы тут от легкой жизни. А это... это ад, Сашка. Настоящий ад.
Сашка сглотнул. Он сжал мозолистую руку отца. Взгляд его, обычно жесткий и настороженный, сейчас был полон абсолютной, мальчишеской любви.
— И ты меня прости, батя. За то, что наговорил тогда, — Сашка отвернулся к замерзшему окну, скрывая повлажневшие глаза. — Знаешь... если бы не твоя честность, если бы не то, как ты меня воспитывал... я бы тут давно скурвился. Спился бы или в бандиты пошел. Меня твой стержень удержал.
В тесной кабине «Девятки», посреди замерзающего, озлобленного города, две правды наконец-то слились в одну. Не было больше правоты старого инженера и правоты молодого челнока. Была только семья, которая нашла друг друга на краю пропасти. И ради которой стоило стоять на любой картонке.
Конец.
А в вашей семье были подобные ссоры в 90-е? Приходилось ли вам или вашим родителям — учителям, инженерам, врачам — идти на вещевые рынки, чтобы прокормить детей? Согласны ли вы, что в том тяжелом конфликте поколений каждый был по-своему прав? Поделитесь вашими воспоминаниями в комментариях. Нам очень важно сохранить живую историю того времени. Ставьте лайк ❤️, если вас тронула история Николая Ивановича, и подписывайтесь на канал!