Вот уже третья зима стучалась в окно избы Нины Ковалёвой. Снег в их сибирском Заречье лежал плотным, тяжёлым одеялом, укрывая землю до самого мая. Все подруги её давно вышли замуж, качали на руках первенцев, а Нина всё ждала. Ждала своего Лешку Орлова из армии, куда его забрали почти три года назад, исполнять свой долг в далёких, неспокойных краях.
Она помнила, как провожала его весной, когда сирень только-только набирала цвет. Он, высокий, сильный, обещал вернуться ровно через два года. А потом письма стали приходить реже, и в феврале, когда по телевизору объявили о возвращении ребят, Лешка так и не вернулся.
А в марте пришла его мать, Алевтина Петровна. Женщина не зашла в дом, стояла на пороге, кутаясь в старенькую шаль, и, не поднимая глаз, протянула Нине сложенный вчетверо листок. Голос её дрожал.
– Письмо от Лешки… из госпиталя. Не жди его, Нина. Написал, что встретил там другую. Медсестру. С ней и останется.
Нина смотрела на скомканный листок, на сухие, заплаканные глаза Алевтины Петровны, и внутри неё всё похолодело. Но она не заплакала. Она просто взяла письмо, посмотрела на чужой, незнакомый почерк и тихо сказала:
– Не верю. Это не его слова. И не его рука.
Что тут скажешь. Мать Лешки только махнула рукой и, сгорбившись, побрела по заснеженной улице. А Нина осталась стоять с этим письмом, которое даже не стала дочитывать. Сердце знало – это ложь. Но почему? Как же так, Леша?
Прошла весна, за ней пролетело жаркое сибирское лето. Нина работала в колхозном магазине, на все вопросы односельчан отвечала коротко: «Жду». Над ней посмеивались, жалели, крутили пальцем у виска. А она просто ждала, вслушиваясь в каждый скрип калитки, в каждый звук подъезжающей машины. Иногда по ночам ей было так горько, что хотелось выть в подушку. Зачем он так с ней? За что? Но утром она вставала, туго заплетала свою русую косу и снова шла на работу, упрямо сжав губы.
Правда пришла, откуда не ждали. В ноябре, когда уже ударили первые серьёзные морозы, к магазину подкатил старенький ЗИЛ. Из него вылез Степан, дальнобойщик из соседнего района, зашёл за хлебом и папиросами. Он-то и рассказал.
– Нин, ты Орлова своего ждешь? – спросил он, понизив голос. – Так он живой. Я его видел. В Сосновке, на лесопилке. Сторожем там.
Нина замерла.
– Как… как он?
Степан замялся, отвёл взгляд.
– Да как… хромает сильно. И на лице… шрам. Говорят, осколком посекло. Мужики сказывали, он ни с кем не говорит, живёт один в сторожке, как отшельник. Стыдится, видать.
Делать было нечего. Теперь Нина знала всё. И горькая обида сменилась острой, пронзительной жалостью и ещё большей любовью. Дурак ты, Лешка… Какой же ты дурак. Разве можно от любви из-за шрама прятаться?
В середине декабря разыгралась настоящая метель. Ветер выл в печной трубе, за окном не было видно ни зги. Нина надела материн ватник, повязала на голову тёплый пуховый платок, сунула за пазуху краюху хлеба и вышла из дома. До Сосновки было пятнадцать километров полем, по сугробам. Но её это не пугало. Она шла, почти не разбирая дороги, ориентируясь по столбам ЛЭП, которые тускло гудели на ветру. Она шла к своему Лешке.
Она нашла сторожку уже в глубоких сумерках. Маленькая, вросшая в снег избушка, из трубы которой вился тонкий дымок. В окне горел тусклый свет. Нина отряхнула с валенка снег и, набрав побольше воздуха в лёгкие, толкнула дверь.
Он сидел на табуретке у раскалённой железной печки и смотрел на огонь. Услышав скрип двери, он медленно обернулся. Увидев её, он сначала замер, а потом лицо его исказилось. Он резко отвернулся, пытаясь спрятать левую щеку, перечеркнутую багровым, страшным шрамом.
– Уходи! – хрипло крикнул он, не глядя на неё. – Зачем пришла? Кто сказал? Уходи, кому говорю! Я урод! Тебе не нужен такой!
Нина молчала. Она медленно, словно в замедленной съёмке, сняла с головы мокрый от снега платок, сбросила на пол тяжёлый ватник. Она смотрела на его похудевшую, напряженную спину, на то, как дрожат его плечи. А потом сделала несколько шагов и упала перед ним на колени, прямо на холодный, грязный пол.
Она обняла его ноги, прижалась щекой к его колючим штанам и тихо, но твёрдо прошептала:
– Дурак ты, Лешка. Я же душу твою люблю, а не ноги-руки. Поехали домой.
И тут он сломался. Взрослый двадцатичетырехлетний мужик, повидавший такое, о чём не рассказывают, познавший горечь потерь, гордый и упрямый, вдруг содрогнулся всем телом. Он повернулся, схватил её за плечи, уткнулся лицом в её волосы, пахнущие снегом и домом, и впервые за эти страшные годы зарыдал. Он плакал, как маленький мальчишка, громко, навзрыд, не стыдясь своих слёз, а она просто гладила его по голове, по спине, и шептала одно и то же: «Всё хорошо, мой родной. Всё теперь будет хорошо. Мы дома».
Прошло два года. В новом, пахнущем свежей сосной доме на краю Заречья раздавался детский смех. Лешка, всё так же прихрамывая, но уже уверенно стоя на ногах, мастерил для годовалого сынишки деревянную лошадку. Шрам на его щеке побелел и стал почти незаметным, но Нина каждое утро, просыпаясь, легонько целовала его в это место. Она вернула его. Не из тех далёких гор – из того тяжёлого испытания, которое он носил в себе.
Конец
Дорогие читательницы, а вы бы смогли так? Согласны ли вы, что в те годы женщины были крепче кремня и умели любить по-настояшему, не за деньги и статус? Поделитесь вашим мнением в комментариях, для меня это очень важно...