Сейчас важнее всего было разобраться в своих путающихся мыслях, и Анна обессиленно прилегла на кровать, ощутив прохладу белой больничной наволочки. Она закрыла глаза, и тут тишину комнаты взорвал резкий, требовательный звонок мобильного телефона. Экран вспыхнул мертвенно-синим светом, выхватив из полумрака пылинки, танцующие в воздухе, и контуры невзрачной тумбочки у окна.
Аня вздрогнула и замерла. Тело налилось свинцовой, больничной слабостью.
Она долго смотрела на вибрирующий корпус телефона, и время вдруг остановилось. Перед глазами, застилая больничную палату, встала картина: залитая вечерним солнцем кухня, острый запах валерьянки и картошки с грибами. Мама с окаменевшей прямой спиной сжимает побелевшими пальцами край стола. Тогда она так же, остановившимся взглядом, смотрела на надрывающийся черный проводной телефонный аппарат. Смотрела и не брала трубку, зная, что голос в ней скажет непоправимое, то, что навсегда разделит их жизнь на «до» и «после».
Только сейчас на месте мамы она, Аня, и так же медлит, не решаясь ответить на звонок с неизвестного номера.
Все же придется ответить, нельзя все время прятать голову в песок, как страус.
Но телефон захлебнулся короткой трелью и внезапно затих. Аня расслабленно выдохнула, и в ту же секунду мелодия взорвалась снова, еще более настырная, металлическая, царапающая нервы.
Чувство тревоги захлестнуло ее, и пальцы, потянувшиеся к телефону, неожиданно онемели и стали холодными и чужими. Анна провела по экрану, и холод стекла внезапно обжег руки.
— Алло, — ее голос прозвучал глухо, словно из-под толщи воды.
— Ты меня не знаешь, — сказала незнакомая женщина грубым и хриплым голосом, — но мы с твоим мужем много лет любим друг друга, и мы всегда мечтали, что будем вместе.
Каждое слово, раздающееся из трубки, падало острым, тяжелым, камнем на сердце. В груди у Ани что-то оборвалось — тоненькая, до предела натянутая струна, которая держала остатки привычного мира. Перед глазами поплыли круги. Трубка продолжила:
— Я люблю его детей, как своих, — голос в трубке стал жестче, обрел торжествующие нотки. — И не мечтай, что он оставит тебе дом. Можешь уже подыскивать себе съемную квартиру. Где-нибудь на окраине, с обоями в цветочек и капающим краном.
Анна швырнула телефон, предавший ее уже дважды, в угол комнаты. Он стукнулся о деревянный плинтус, отскочил, перевернулся, и стекло экрана пошло мелкой паутиной трещин. Аппарат издал короткий, жалобный звук, и тут же затих, оставив только пугающую, глухую тишину.
В комнате стало невыносимо душно. Аня смотрела на узор обоев на стене — бежевые цветочки на невзрачном грязно-желтом фоне, — и они вдруг показались ей омерзительными и пошлыми. Мысли путались.
— Это не может быть правдой, — подумала Аня. — Она лжет. Просто сумасшедшая или мошенница.
— Может, — тут же отозвался тихий, вкрадчивый голос внутри, в затылке, где пульсировала тупая боль. — Еще как может.
— Бухгалтерша! — неожиданная и страшная догадка пронзила мозг. Аня зажмурилась так сильно, что в глазах заплясали багровые пятна.
Та самая, с которой он всегда был занят и недоступен для Анны на своей проклятой работе, та, которая звонила по вечерам ему домой. А он выходил с телефоном из комнаты и тихо с ней разговаривал, боясь, что услышат жена и дети.
На следующее утро, когда Анна выписалась из больницы, дом встретил ее не так, как обычно. Не было топота маленьких ножек, не было запаха блинчиков, не было слышно привычного детского смеха.
В гостиной, где раньше висела их общая семейная фотография, зиял светлый квадрат на выгоревших обоях. Воздух был спертый, мертвый, пропитанный запахом пустоты.
Девочек дома не было.
Аня долго стояла посреди коридора, держа в руках выданные в регистратуре выписки. Потом набрала номер мужа. Гудки тянулись вязко и бесконечно, как патока. Она слышала, как в тишине дома тикают часы в кухне — единственный живой звук в безжизненном доме.
Он бесконечно долго не брал трубку.
— Привези мне детей, — прошептала она, когда на том конце наконец что-то щелкнуло. Это была не просьба, а стон раненого зверя.
— Новых нарожаешь, — ответил он. Голос был спокойным, жестким и грубым. — Со своим юристом.
Короткие гудки ударили по перепонкам, как пощечина. Трубка выпала из ослабевших пальцев на мягкий ворс ковра.
Ее начало трясти. Крупной, ознобной дрожью, которую невозможно было унять, даже обхватив плечи руками. Ноги сами понесли ее на кухню. Пальцы, непослушные и ледяные, схватили с открытой полки бутылку красного вина — той самой, что они не допили с мужем в последний спокойный вечер, тысячу лет назад. Вино пахло терпко и горьковато, напоминая о мокрой листве и подвальной сырости.
Она налила почти полный стакан, не глядя, расплескав густую рубиновую жидкость по белой столешнице. Выпила залпом, обжигая горло, чтобы хоть немного успокоиться. Потом еще один. И еще. Вкус казался соленым — она плакала, сама того не замечая.
Дрожащими руками она нашарила телефон и нажала вызов на имени «Сережа».
— Анечка, — его голос звучал издалека, приглушенно, словно он говорил из-под одеяла. — Я сегодня уезжаю. Мне очень срочно нужно быть в столице. Постарайся ни о чем не думать, выпей чего-нибудь и успокойся. Все будет хорошо. Я скоро вернусь.
За его словами она услышала шум трассы и энергичную мелодию, раздающуюся из динамиков машины.
— Ты едешь к жене? — спросила Аня. — Оставляешь меня здесь одну?
— Не думай об этом, просто отдыхай и восстанавливайся, — попросил Сережа. — Я скоро приеду, и мы все обсудим.
Он разговаривал сейчас с ней как с глупым, неразумным и капризным ребенком. Связь прервалась.
Не успела она смахнуть слезу со щеки, как телефон зазвонил снова. На экране высветилось: «Мама».
Аня замерла. Перед глазами встало лицо матери: бледное, с сеточкой синих прожилок на веках, и сжимающаяся в комок ладонь, прижатая к груди.
— Анечка, ну наконец-то! Почему ты не звонишь? Как отдохнули? — мамин голос лился теплой, заботливой струей, от которой хотелось завыть в голос.
— Если я сейчас ей все расскажу, — промелькнуло в воспаленном мозгу, — у нее тут же начнется приступ. Я убила своего ребенка, а сейчас еще убью и мать.
Она представила, как гробовое молчание повиснет в маминой квартире, как забегает отчим в поисках лекарства, и как на белой скатерти рассыплются янтарные капли корвалола.
— Все хорошо, мама, — Аня улыбнулась в трубку, чувствуя, как трескаются пересохшие губы. Голос ее стал почти настоящим, только чуть выше обычного. — Ты, главное, не волнуйся. Небольшая авария. Всего лишь столкновение с собакой на трассе. Представляешь, выскочила лохматая бестия прямо под колеса. Собака жива, и мы все целы. Я отлежусь пару дней и тебе перезвоню. Все будет хорошо.
Она нажала «отбой» и уставилась на собственное отражение в черном зеркале экрана. Чужая, опустошенная женщина с синяками под глазами и красными пятнами на щеках.
Через несколько дней позвонил Сергей. Долгих безжизненных дней, которые превратили Аню в ходячую тень, питающуюся вином и черствым хлебом.
Его голос был довольным, звонким и полным энергии.
— Анечка, как ты? — спросил он, голос выдавал искреннюю заботу и беспокойство.
— Хорошо, — сухо ответила Аня.
— Отлично! — обрадовался он. — Я в городе. Мы можем встретиться?
Анна не могла позволить себе встречаться с ним в их общем с мужем доме, и просто сказала:
— Я сейчас приеду.
Она надела темные очки, хотя на улице моросил мелкий, нудный дождь, и вышла из дома.
Только войдя в холостяцкую квартиру, пахнущую его так знакомым одеколоном, и только ответив на его дежурный, быстрый поцелуй в уголок губ, она поняла: все изменилось.
Между ними встала непреодолимая стена. Гадкий червяк недоверия, жирный и скользкий, вполз в их отношения, навсегда отравив их ядом.
— Ты рассказал все жене? — спросила она, глядя на его идеально выбритые щеки и новую дорогую оправу очков. Раньше он всегда снимал очки, когда разговаривал с ней, и смотрел прямо в ее глаза.
— Анна, прости, я не смог. — Он отвел глаза и принялся слишком тщательно вешать ее мокрый плащ на плечики. — Но я не буду с ней больше жить, клянусь. Тебе совершенно не стоит ревновать. Для меня существует только одна женщина в мире — это ты.
— Где-то я это уже слышала, — подумала Анна, задумчиво глядя, как капли дождя с ее плаща падают на линолеум, образуя крошечную лужицу.
Она робко улыбнулась. Где-то глубоко внутри, в самом темном и наивном уголке души, она все еще была убеждена, что они с Сергеем созданы друг для друга. Что эта любовь — единственный свет жизни для них двоих. Они обязательно будут счастливы вместе.
Она не знала, что Счастье уже попрощалось с ней, и начался второй этап — Расплата.