Раньше по вечерам дом гудел, как растревоженный улей. Аня привыкла, что с наступлением сумерек в коридорах вспыхивает свет, а из детской доносится счастливый смех и радостные крики. Девчонки играли, бегали, колотили пятками по полу так, что звенела посуда на полках, смеялись, строили шалаши из одеял и заставляли весь мир крутиться вокруг них.
Как же счастливо они жили! И как раздражающий временами беспрестанный шум на самом деле радовал душу и сердце! Счастливый детский смех и радостные крики — вот, оказывается, настоящее счастье!
Сейчас дом был пуст, из него словно вынули душу. Кроме вязкой, густой тоски в нем ничего не осталось. Только гулкое эхо отвечало на ее шаги, да доски на полу сиротливо поскрипывали там, где раньше валялись разбросанные игрушки.
Анна вышла на крыльцо, вдохнула промозглый ночной воздух и посмотрела на Луну — холодную и равнодушную в черном пустом небе. Не было видно ни одной звезды, и ей до дрожи, до спазма в горле захотелось завыть в голос. Так безысходно воют собаки на покойника. А она даже этого не может.
— А если соседи услышат? — промелькнуло в голове, и это жгучее чувство стыда заставило ее отступить обратно, в немую тишину.
Войдя в дом и не зажигая света, она на ощупь нашла бутылку и плеснула себе в бокал густого, почти черного в сумраке вина. Терпкая жидкость обожгла горло. Потом, чтобы заглушить нестерпимую боль, рвущую грудную клетку изнутри, еще один. И еще. Пока мир не поплыл, а боль не превратилась в тупую, свинцовую усталость.
Утром она не смогла пойти на работу. Просто не нашла в себе сил поднять руку, чтобы встать с кровати. На второй день она даже не стала расплетать вчерашнюю косу, лежала, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла не стиральным порошком, а одиночеством. А на третий день во дворе взвизгнули тормоза, и в незапертую дверь решительной поступью вошла Анжела.
Окинув взглядом помятое лицо подруги, гору немытой посуды и пустую бутылку на столе, она не стала ахать, а лишь жестко процедила сквозь зубы, что Анна должна немедленно явиться в больницу. Главврач вызывает ее для серьезного разговора.
Анна с трудом собрала себя в кучу, замазала тональным кремом синие круги под глазами, и поехала. Всю дорогу ее бил озноб, несмотря на теплую погоду. У нее дрожали колени, а ладони стали влажными, когда она дотронулась до холодной ручки двери кабинета Главврача.
Увидев ее входящей в кабинет, он посмотрел так, как будто видит перед собой преступницу. Иван Иванович уперся кулаками в столешницу, нависая над ней, как скала.
Грозный голос Главного не просто гремел, он давил на барабанные перепонки, казалось, звуку было тесно в стенах кабинета
— Как же так, Анечка?! Ты три!!! Три дня не выходила на работу! Это что ж теперь, всем так можно? А может, нам вообще отделение закрыть из-за таких нерадивых работников?
— Простите, Иван Иванович, — виновато сказала Аня, голос ее прозвучал глухо и сипло.
Она стояла на казенном сером ковре перед его столом, склонив голову так низко, что видела лишь носки своих туфель. А он, приподнявшись на стуле, распекал ее, как провинившуюся школьницу. В висках у нее стучало, в кабинете пахло нафталином и старыми бумагами.
— Ты мне это брось, дорогая. Бог простит. — Его голос звенел от плохо скрываемой злости, он сжимал в пальцах дорогую ручку, и побелевшие костяшки выдавали его ярость. — А я не могу, извини. Ну, давай, все не будем ходить на работу. А зачем? Пускай больные сами себя лечат. А те, кто не вылечат, прямиком в морг. Так?
— Простите, Иван Иванович. Такого больше не повторится, я клянусь. — Чуть не плача, пролепетала Анна, чувствуя, как к щекам приливает краска стыда.
Посмотрев на ее осунувшуюся, сгорбленную фигуру, на то, как беззащитно вздрагивают ее плечи от еле сдерживаемых рыданий, Иван Иванович немного остыл. Он тяжело вздохнул, вышел из-за стола и неожиданно мягко обнял ее за плечи, придавив своей тяжелой рукой.
С отеческой теплотой в голосе, от которой у Ани защипало в носу, он сказал:
— Да слышал я о твоей ситуации, слышал. Есть у тебя здесь доброжелатели, — с презрительной и горькой усмешкой он кивнул в сторону двери. — Ты мне тут раскисать не смей, поняла? — вновь добавил он металла в интонации.
Аня лишь затравленно кивнула.
— Да, тяжело. Да, больно. Да, плохо. Нужно взять себя в руки и стиснуть зубы. Взять себя в руки! Поняла?
Анна благодарно закивала головой, не в силах вымолвить и слова. Комок в горле душил ее.
Посмотрев в ее полные отчаяния, красные от невыплаканных слез глаза, Иван Иванович примирительно сказал:
— Аня, ты же знаешь, что я люблю тебя как родную дочь. Добрая ты, это очень плохо. Это отвратительно, если честно. Ладно, выпишу тебе предупреждение на первый раз. Ты же знаешь, медсестер у нас в больнице не хватает, каждая на счету.
— Хорошо, — беззвучно, одними губами сказала Аня.
— Ничего хорошего! — отрезал он. — Давай там, разбирайся со своими бедами, и не думай, что все так просто, и все тебе сойдет с рук. Если подобное еще раз повторится, без последствий и жесткого наказания не обойдется, вплоть до увольнения.
— Спасибо, Иван Иванович! Не повторится, честное слово, я клянусь, — выдохнула она.
Анна внимательно посмотрела на Ивана Ивановича и поняла, что она больше не видит никаких облаков.
Выйдя из кабинета, Анна прислонилась к холодной кафельной стене в больничном коридоре. В носу стоял запах хлорки, где-то брякали инструменты. Окружающая действительность показалась ей обыденной и пошлой. Мир стал черно-белым, а если быть точнее, он стал совсем черным. Словно кто-то выкрутил ручку яркости на минимум, оставив вокруг нее лишь серые бездушные силуэты.
Вернувшись в опустевший, озябший без детского тепла дом, где в углах уже начала плести свою паутину тишина, Аня налила себе еще стакан вина. Потом еще один. Сделав глоток, она вздрогнула и громко, с вызовом самой себе сказала в пустоту:
— Нет! Я обещала. Работу больше прогуливать нельзя.
Иван Иванович прав, нужно собрать себя в кучу и держаться. Но как собрать то, что рассыпалось в прах? Весь мир рухнул, и от ее счастливой жизни остались лишь острые осколки, о которые она каждый раз сейчас режет истерзанную душу.
Аня зашла в детскую, открыла комод. Сидя на коленях, она перебирала детские вещи — бантики, ленточки, крошечные носочки, мягкие кофточки, еще хранящие едва уловимый, родной запах ее девочек. Любимые куклы Алены и Светы, сидевшие на тумбочках, тоже казались ей сейчас покинутыми несчастными сиротинками. Заливаясь слезами, Анна снова и снова думала:
«Где мои девочки? Что они сегодня кушали? Тепло ли они одеты? Кто читает им сказку на ночь?»
Она не знала, сколько прошло одинаковых, серых, как осенний дождь, дней, когда по вечерам она выходила во двор и сквозь слезы смотрела на луну, испытывая острое желание завыть в голос.
Утром она, механически улыбнувшись своему бледному отражению, вяло плелась до автобусной остановки, работала смену, ничего не замечая вокруг, а приходя с работы, жалела себя, напивалась до бесчувствия, и ничего не ела.
Она снова и снова звонила мужу, слушала длинные гудки, похожие на удары сердца, замирающего в пустоте, но он не брал трубку, а потом и вовсе отключил телефон. Она даже не знала, где они все сейчас живут. Это было хуже пытки — полная неизвестность.
В этом году старшая Алена должна пойти в первый класс. У Ани переворачивалось и взрывалось острыми осколками сердце, когда она представляла, как чужая женщина собирает ей ранец, отводит на линейку, заплетает ее непослушные вьющиеся волосы. Да разве чужая женщина будет смотреть за чужим ребенком? Разве чужие руки будут такими же ласковыми, как родные мамины руки?
Боже, получается, прошло столько времени с тех пор, как она начала встречаться с Сергеем. Несколько лет.
А как давно обо всем узнал Алексей? Анна думала о муже, и не могла поверить, в ее голове не укладывалось, что он окажется таким подлецом. Ведь он же хороший, порядочный человек, как он мог так жестоко поступить с ней и с дочками?
Без дочек ей жизнь не нужна. Она лежала ночами без сна, а в голове крутилась одна и та же мысль: «Наверное, они плачут по ночам, уткнувшись в подушки, и зовут маму».
Действительность оказалась еще страшнее.
Однажды вечером, когда Аня сидела на кухне, тупо глядя в одну точку, зазвонил телефон. Голос мужа был сух и деловит:
— Вечером привезу детей, я поддался на их уговоры. Они скучают и плачут, я уже не могу выносить их слез. Ты только не строй иллюзий, для тебя ничего не изменится.
Анна, не помня себя, выскочила во двор и, кажется, весь вечер простояла у калитки, даже не надев куртки на холодном ветру. Как только знакомая машина въехала во двор, осветив фарами мокрую траву, она бросилась к дверцам и, судорожно вдыхая запах детских волос, принялась целовать, тискать, мять в объятиях своих девочек.
— Скорее пойдемте в дом, я вам блинчиков напекла с медом! — ее голос звенел от счастья.
— Мама, мама, мы так скучаем, — затараторили девчонки, перебивая друг друга звонкими голосами.
Съев на кухне по румяному блинчику, щедро политому янтарным медом, и отхлебнув горячего какао, оставившего усики над верхней губой, Алена и Света наперебой начали рассказывать. Аня смотрела на них, не в силах насмотреться, но вдруг слова детей полоснули ее как ножом:
— Мама, ты не думай, нам хорошо живется, — Алена говорила серьезно, даже слишком серьезно. — Тетя Антонина к нам хорошо относится, она добрая. Мы даже ездили жарить шашлыки на озеро. И игрушки она нам дарит, и платья красивые. А еще она покупает нам пирожные с заварным кремом и вкусное мороженое!
Анна не могла этого слышать. Кровь отлила от лица, и вдруг оказалось, что страдания от любви — это ничто. Самое страшное в жизни — знать, что чужая, ласковая, покупающая пирожные женщина обнимает твоих родных девочек, а они доверчиво прижимаются к ней и слушают гадкую ложь.
А ведь девочки скучают и страдают только по ее вине. Это она — плохая мать, это из-за нее у малышек такие печальные, взрослые глаза. Ее крошечки не хотят ее волновать, они просто хотят, чтобы мама меньше переживала.
— Девочки, а помните, как мы с вами кукол рассаживали? — попыталась Аня затеять игру, словно хватаясь за последнюю соломинку счастливого прошлого. — Вот Нуф-Нуфик, Наф-Нафик, Хрюшка и Тигренок. Помните, как мы их вокруг елочки ставили?
Попытка развеселить и развлечь девочек не удалась.
— Мама, мы уже большие, — серьезным тоном, совсем по-взрослому сказала Алена, отодвигая куклу. — В кукол мы давно не играем. Тетя Антонина сказала, что мне нужно готовиться к школе и быть самостоятельной. Света теперь на мне, я несу за нее ответственность. Я должна помогать, а не играть.
— А я хочу! — запрыгала Света. — Я хочу играть!
Анна с лихорадочной поспешностью рассадила кукол за большим игрушечным столом, но веселья не получилось. Старые игрушки сиротливо смотрели на них пластмассовыми глазами. Ни одна из девочек не взяла их в руки, дочки не хотели ни играть, ни веселиться.
— Я хочу спать, — капризно протянула Света, ее ресницы слипались. — Мама, давай я лягу на диванчик, а ты полежишь со мной, хорошо? Как раньше, помнишь?
Анна прилегла на краешек дивана, вдохнула запах дочкиной макушки и замерла. Она пролежала бы так целую вечность, слушая Светино сопение и забыв все горести последних дней. Но в комнату вошел муж, сосредоточенный и деловитый.
Он стоял в дверном проеме, заполняя его своей фигурой, и лицо его было непроницаемо, как у следователя. Он приказал, чеканя каждое слово:
— Даю тебе две недели на сборы. Теперь ты одна, а у нас большая семья. Мы будем жить в своем доме, все вместе.
— Куда я пойду? — жалобно, дрожащим голосом, спросила Аня.
Он посмотрел на нее в упор колючими глазами, в которых не осталось ни капли прежнего тепла, и бросил через плечо:
— Раньше надо было об этом думать, когда любовь крутила со своим юристом.