Часть 12. Глава 21
Воробьёв продолжил убеждать. Сначала делал это ровно, с доводами, которые были вполне разумны, любой другой человек на месте Рукавишникова, скорее всего, принял бы молча. Потом настойчивее. Затем в голосе появился металл, который обычно означал, что Евгений Прокопьевич утомился, и желает поскорее дойти до финала дискуссии, причём на условиях, которые бы его устраивали, и никак иначе.
– Твоё состояние требует комплексной реабилитации. Вон, Соболев подтвердит, – он повернулся и вопросительно посмотрел на Дмитрия.
– Я согласен, – ответил он.
– Вот видишь! – воскликнул Воробьёв. – Здесь её при всём желании обеспечить невозможно. Ты нужен нам здоровым, а не глотающим таблетки горстями из-за последствий твоего, уж прости за прямоту, ослиного упрямства!
– Ты можешь со мной спорить хоть до морковкина заговенья. Но я буду восстанавливаться здесь, – Рукавишников отвечал спокойно, почти лениво, как человек, давно принявший решение и не видящий смысла его обсуждать. – Местные врачи своё дело знают. Я лично убедился. И ты сам, кстати, прекрасно это знаешь, убедился на собственной шкуре. Что, скажешь, не так?
– Так, так. Но в Москве всё же лучше! И вообще, Коля, перестань спорить со старшим по званию! Не упрямься.
– При чём тут упрямство, Женя? Я просто не хочу оставлять своих людей. Пока я стану в Москве на белой койке валяться да на процедуры ходить, тут без меня…
Воробьёв насупился.
– Хочешь сказать, тут без тебя всё рухнет? На тебе одном, что ли, всё направление держится? А ты не зазнался ли, часом, дружище?
Рукавишников покраснел, сдерживая гнев.
– Не надо передёргивать и искать блох в моих словах, – произнёс он. – Ты сам много раз говорил, что здесь очень многое решают не звёзды и лампасы, а опыт. У меня его предостаточно, сам знаешь.
Воробьёв встал с табурета. Прошёлся по тесной палате – три шага в одну сторону, три обратно. Соболев видел, как желваки снова прошлись по скулам. Евгений Прокопьевич мог приказать – право у него было, и все находящиеся в помещении это понимали. Рукавишников оставался подчинённым, а приказ вышестоящего в такое время не обсуждается, – его следует прежде исполнить.
Но Воробьёв не стал приказывать. Не потому, что не решился, и не потому, что боялся конфликта. А потому, что человек перед ним был не просто подчинённым, а человеком авторитетным, с безупречной репутацией, и, если говорить честно, из той категории людей, к которым грубая сила применяется только в самом крайнем случае. И ещё – а Воробьёв умел быть честным хотя бы с собой – именно этот характер, помноженный на категорическое нежелание прогибаться, не давал Рукавишникову подняться туда, где ему давно следовало бы находиться. Другой на его месте давно сидел бы в Москве, в тёплом кресле, с нужными связями. Этот же оставался здесь, потому что не умел иначе и не хотел учиться искусству дворцовых интриг.
Воробьёв остановился. Помолчал секунду.
– Ладно. Будь по-твоему. Но за последствия будешь отвечать сам. Надеюсь, тебе доктора всё объяснили. Или ещё нет?
– Сделали, Евгений Прокопьевич, – ответил Соболев.
Воробьёв подошёл к койке и пожал раненому руку. Рукавишников ответил таким же крепким пожатием – без театральности, просто. На его лице невозможно было прочитать то удовлетворение от маленькой победы, которую он теперь ожидал, чтобы не обидеть старого товарища.
– Скорейшего выздоровления. Возвращайся в строй. Ты нужен.
– Спасибо, Евгений Прокопьевич. Скоро вернусь.
Воробьёв кивнул Соболеву в сторону двери – коротко, без слов – и вышел.
Они шли по территории медучреждения. У «Тигра» Воробьёв остановился и развернулся. Лицо его снова стало таким, каким было час назад, когда он вышел из машины, – закрытым, жёстким, рабочим.
– Значит так, Дима. Теперь о той злосчастной дуэли. Дело можешь считать закрытым и забытым. Никаких последствий ни для кого не будет.
Соболев на секунду замер. Это была новость весомая. То происшествие, если бы оно стало достоянием многих, могла бы привести к большим и очень неприятным последствиям для множества людей, включая его самого, как непосредственного участника.
Но Воробьёв ещё не закончил.
– Что касается твоего Бушмарина… – он сделал паузу. – Спасти двух командиров в том положении – это не обсуждается. За такое полагается звезда героя, однозначно. Я это прекрасно понимаю.
Соболев слушал, не перебивая. Бушмарин, позывной «Гусар», был человеком, которого легко любить издалека и трудно терпеть вблизи. Храбрый до полного пренебрежения собственной жизнью, дерзкий до того предела, за которым начинаются рапорты. Но то, что он сделал недавно, было именно тем, за что дают высшую награду.
– Боюсь только, что там… – Воробьёв коротко поднял взгляд вверх, и жест этот не имел ничего общего с небом над головой. – Наградной лист с его фамилией завернут обратно.
– Почему? – искренне удивился Соболев. В его понимании подвиг был подвигом – сам по себе, без оговорок.
– Ты полагаешь, у Гусара безупречная характеристика? – Воробьёв произнёс это без насмешки, как задают вопрос, ответ на который очевиден. – Думаю, он и на гражданке умел создавать себе репутацию.
– Но причём тут гражданка, он же… – начал Соболев.
– Я помню, – перебил Воробьёв. – Стрелял в непосредственного начальника. Ранил его. Когда наверху начнут проверять – а они начнут, это не вопрос, – об этом узнают. И тогда вся история приобретёт другой вид. В этом случае даже я не смогу ничего сделать. Получат по шапке все. И ты, – Евгений Прокопьевич ткнул пальцем Дмитрию в грудь, – в том числе. Оно тебе надо?
Хирург подавленно молчал. Возразить было нечего.
– Кстати, ты выяснил, кто отправил в штаб ту запись? – голос Воробьёва стал тише, и именно это делало его жёстче.
– Никак нет.
Соболев отвёл взгляд. Вот этого он действительно не сделал. Запись появилась ниоткуда – кто-то из своих, из персонала, снял то событие и переслал. И это было тяжелее всего прочего, потому что означало: в коллективе, который он за эти месяцы привык считать чем-то близким к семье, был человек, готовый выносить сор из избы.
– Вот видишь. – Воробьёв помолчал. – Если всплывёт ещё что-нибудь, а мы к тому времени уже присвоим человеку героя, история выйдет некрасивая. Для всех. Ведь ты же не знаешь, чем этот тайный видеооператор здесь ещё промышляет.
– Хотите сказать, что у нас здесь полно нарушений?
– Я ничего такого не говорил, не выдумывай. Просто сам, понимаешь, при нынешних технологиях и умении складывать разные кадры в нужной последовательности можно такое кино сляпать…
Пауза была намеренной. Он давал время осмыслить.
– Выясни сначала, кто у тебя здесь пишет видео. Потом поговорим о поощрении Бушмарина. И поэтому я не передумаю – он совершил то, что следовало и даже больше, это должно быть отмечено. Но сначала – разберись.
– Евгений Прокопьевич, можно обратиться с просьбой?
– Если попросишься в отпуск, не отпущу. Сам знаешь, какая сейчас обстановка.
– Нет, я не об этом. У нас служит доктор Глухарев. Отличный специалист. Был дважды ранен, награжден орденом Мужество, он еще заканчивает у нас реабилитацию.
– И в чем вопрос?
– В том, что согласно медицинским показаниям, его еще после первого ранения требовалось признать негодным к службе. Он стал инвалидом, потерял ногу ниже колена. Да и второе ранение не сделал его здоровее, сами понимаете. Несмотря на это, Михаил отличный специалист, готов вернуться в строй. Я его уже на свой страх и риск начал привлекать к некоторым процедурам. Он продемонстрировал полную готовность работать.
– Дима, ты тратишь мое время. Конкретно скажи, что тебе надо.
– Разрешите ему остаться.
– Я тебе что, ВВК?
– Разумеется, нет, но вы можете принять решение. Своей властью.
– И ты готов за него поручиться, что он реально сможет делать все, что требовалось, когда он был абсолютно здоров?
– Так точно, руки и голова у него прекрасно взаимодействуют.
– Под твою персональную ответственность, – сказал Воробьёв и уехал.
***
Соболев вернулся в кабинет и задумался о том, кто же все-таки из сотрудников медучреждения мог так крупно всех подставить. Чтобы сделать это, ему требовался, как минимум, выход в интернет. В здешних условиях передача данных по мобильной сети была практически невозможна. Позвонить и то удавалось не всегда, что уж говорить о передаче каких-то файлов. Тем более видеозаписи. Она, чтобы там возможно лица разглядеть, должна быть большой. Это значит, интернет – стабильным и с хорошей скоростью.
«Может быть, кто-то себе тайком завел спутниковую связь? – подумал Соболев. – Это вряд ли. Наши спецы бы точно выяснили наличие подобного оборудования. Или у них нет такой технической возможности? Черт… я в этом совсем не разбираюсь». Он поднял но трубку и позвонил в Особый отдел, попросив кого-нибудь прислать. Но там ему ответили, что, к сожалению, сейчас такой возможности нет. Все заняты, и, если дело не срочное, то придется обождать.
Соболев разочарованно отодвинул от себя телефон. Заниматься поисками тайного видеооператора самому не хотелось, да и времени на это не было. Он покинул кабинет и отправился к хирургическому модулю. По пути повстречался с водителем Раскольниковым. Тот, заметив задумчивое настроение хирурга, подошел к нему и спросил участливо, по-свойски, не обращая внимания на субординацию (рядом ведь не было никого, а они знакомы слишком давно):
– Дмитрий Михайлович, у вас что-то случилось? На вас лица нет.
– Случилось, Родион, случилось.
– Может быть, расскажете?
И Соболев, сам от себя не ожидая, – видимо, просто потому что в душе накопилось и требовало выхода, – поведал Раскольникову о том, что в госпитале есть некий тип, который тайком снимает видео, а потом отправляет командованию.
– Ты понимаешь, Родион, этот человек пока только одну видеозапись отправил, но довольно неприятную. О ее содержании меня не спрашивай, это секрет. Ну тут дело принципа. Сначала одна запись, потом другая, третья и так далее. Нужно бы найти этого… Спилберга, блин.
– Спилберг – режиссер, Дмитрий Михайлович, а не видеооператор. Скорее уж его надо было Векслером назвать.
– Кто такой Векслер?
– Знаменитый советский кинооператор. Снял сериал «Шерлок Холмс и доктор Ватсон», помните?
– Да-да, конечно, помню, – задумчиво ответил Соболев. – Да не важно, как его назвать, этого тайного снимальщика. Важно его найти.
– Давайте я этим займусь, Дмитрий Михайлович?
Хирург озадаченно посмотрел на водителя.
– Ты? Хочешь попробовать себя в роли Шерлока Холмса?
– Почему нет? В свободное от службы время могу заняться, если прикажете.
– На данный момент я, конечно, исполняю обязанности начальника, но приказывать тебе в этом деле не могу. Вот попросить – да.
– Считайте, что уже попросили. Постараюсь как можно скорее.
– Хорошо, буду тебе очень признателен, – и Соболев поспешил в хирургический корпус.
Раскольников проводил его долгим взглядом. Потом прошел к своей машине, залез в кабину, достал небольшой телефон, которым снабдил его непосредственный руководитель из Особого отдела, – тот самый, с кем Родион поддерживал связь, – и доложил о просьбе Соболева. Получил «добро» и задумался. Главный хирург был прав: чтобы отправить видеозапись, требовался быстрый интернет. Подключиться к ним можно было только за пределами госпиталя. Например, где-нибудь в районном центре. Или же иметь систему спутниковой связи, но в любом случае разворачивать ее приходилось бы в полевых условиях.
Значит, требовалось проверить всех, кто имел такую возможность. Это было для Родиона тем интереснее, что он собирался поступать в учебное заведение, связанное с защитой интересов страны на невидимом, как его принято называть, направлении. А для этого требовалось повышать уровень и накапливать опыт. Самообразованием по рекомендации старшего товарища, – начальник Особого отдела подразделения, в котором некоторое время служил Родион, – он уже занялся. Теперь требовалось попробовать себя в детективном деле.