Часть 12. Глава 20
Визит Воробьёва, как всегда, случился без предупреждения. Он никогда не сообщал о выезде заранее из соображений безопасности. Этому его довольно жестко научила жизнь в самом начале событий. Евгений Прокопьевич поручил помощнику сообщить о том, что отправляется в один из населённых пунктов. Видимо, информацию перехватили, поэтому по дороге на колонну напали. Воробьев выжил чудом, получил контузию. С тех пор зарёкся заранее говорить о том, куда едет.
Из модуля навстречу вышел Дмитрий Соболев:
– Здравия желаю, товарищ…
Гость не дал ему договорить. Протянул широкую ладонь и пожал коротко, по-деловому.
– Здравствуй, Дима. Пошли к тебе, расскажешь, как там наш общий знакомый.
Соболев не удивился. Он с самого начала, едва увидел колонну во дворе, понял, зачем приехал Евгений Прокопьевич: убедиться лично, что с Рукавишниковым всё в порядке, что лечение идёт так, как нужно. Слишком многое связывало этих двух людей на протяжении долгого времени, чтобы подобный разговор мог состояться по телефону. К тому же, несмотря на все системы шифрования, Воробьев предпочитал наиболее острые моменты обсуждать лично, а не доверять технике, которая, как он знал, могла подвести в любой момент.
Они прошли в кабинет, который совсем недавно занимал Романцов. Соболев, когда стал исполнять обязанности начальника госпиталя, поначалу хотел оставаться в своем маленьком кабинете в хирургическом корпусе. Но довольно быстро понял, что это неудобно: заведующим отделениями и тем, кто не имел прямого отношения к медицине, приходилось ходить к нему мимо операционных и палат. Это нарушало стерильность и сложившийся порядок вещей. Потому Дмитрию пришлось перебраться в кабинет шефа. Правда, менять здесь он пока ничего не стал.
Евгений Прокопьевич прошёл к столу для совещаний.
Соболев расположился напротив, решив место во главе стала не занимать, – неудобно будет перед высокопоставленным гостем. Он же не на прием пришел.
– Докладывай, – сказал Воробьёв.
Дмитрий докладывал без бумаг, поскольку прекрасно всё помнил. Три операции за первые сутки. Помимо прочего, был обнаружен осколок в миллиметре от позвоночника, который другой хирург, возможно, оставил бы до лучших времён, но Соболев решил иначе, и операционная бригада отработала четыре часа без перерыва. Переливание прямо на столе, когда давление упало до отметки, при которой люди обычно не возвращаются. На третьи сутки Рукавишников открыл глаза, осмотрелся и спросил: «Где я?»
Воробьёв слушал, не двигаясь. Только пальцы – иногда, коротко – постукивали по столу. Когда Соболев закончил, визитёр помолчал секунду и кивнул:
– Хорошо. Молодец, Дима. Отличная работа.
Соболев чуть выдохнул. Он знал, что Воробьёв словами благодарности не разбрасывается – произносит их тогда, когда считает нужным, и именно столько, сколько считает достаточным. Потом сам задал вопрос, который держал с того момента, как увидел колонну на въезде.
– Вы же приехали за ним, чтобы отправить самолётом в Москву? Я правильно понимаю?
Воробьёв чуть склонил голову набок. В глазах что-то мелькнуло – не удивление, скорее признание того, что перед ним человек наблюдательный.
– Именно так и планировал. У тебя есть возражения? В медицинском смысле.
– В медицинском – нет. Он транспортабелен, – Соболев на секунду остановился, подбирая слова точнее. – Но боюсь, что он откажется ехать.
Брови Воробьёва поползли вверх.
– С чего бы это?
– Сам сказал, позавчера, когда его состояние перестало внушать нам тревогу. Он даже предвидел, что кто-то приедет. Так мне и заявил: «Если приедут, всё равно здесь останусь».
Воробьёв помолчал. Потом медленно покачал головой – явно не хотел соглашаться с услышанным.
– Вот откуда в нём столько упрямства?
Ответа он не ждал. Соболев промолчал, но не столько из вежливости, сколько потому, что ответа не существовало. Рукавишников был упрям от природы, это начало проявляться в нём с детского сада. Если что решил, – с места не сдвинешь. Однажды он из-за этого едва навсегда не разругался с собственной дочерью. Ольга, когда пришла пора решать, в какой ВУЗ поступать после окончания средней школы, неожиданно захотела стать художником-модельером. Узнав об этом, отец сказал своё категорическое «Нет». А еще он добавил, что мода преходяща, и это несерьезное занятие для такой умной девушки, как его дочь, которая неоднократно побеждала на различных химико-биологических олимпиадах.
Ольга попыталась было с ним спорить, но отец ударил кулаком по столу и заявил: «Ты станешь врачом, и точка. Это твое призвание. Ты просто сама еще не осознала». В тот момент дочь возненавидела его. Несколько дней подряд ревела и ходила обиженная. А потом решила поступить на зло отцу. Причем довольно своеобразным способом: подала документы в медицинский университет. Рассчитывала провалить первую уже сессию, а потом явиться к родителю и заявить о том, что его план потерпел фиаско.
Но случилось так, что буквально в первый же месяц медицина настолько её захватила, что Ольга совершенно забыла о своём плане и принялась учиться с тем же упрямством, которое досталось ей по наследству от отца.
– Ладно. – Воробьёв перевёл взгляд на Соболева, и тон его сменился на деловой, как меняют передачу. – Скажи честно: ты хочешь оставаться начальником госпиталя?
Вопрос был прямым. Соболев оценил это – он сам не умел иначе.
– Если честно – нет.
– Почему?
– Не моё это. Отчёты, сводки, наряды, согласования, графики дежурств, препирательства с интендантами из-за каждой коробки перевязочного материала. – Он произнёс это без жалобы в голосе, просто констатируя. – Я хочу оперировать. В этих условиях совмещать главного хирурга и начальника – значит делать оба дела хуже, чем мог бы каждое по отдельности.
Воробьёв выслушал, не перебивая. Прищурился.
– Подумай хорошо. Без приставки «исполняющий обязанности» ты скоро поднялся бы по карьерной лестнице. Как Романцов, только намного раньше.
Соболев усмехнулся – коротко, одним углом рта. Усмешка вышла не горькой и не высокомерной – просто усталой.
– Я сюда не за этим приехал, Евгений Прокопьевич.
– Будь по-твоему. – Воробьёв не стал настаивать. – Надеюсь, с новым начальником сработаешься.
– Уже известно, кто?
Где-то в глубине – не вслух, не отчётливо, – Соболев надеялся на человека, понимающего, что такое полевая хирургия. Не какого-нибудь кабинетного администратора, переведённого с тылового склада.
– Пока нет. – Воробьёв встал, взял каску со стола. – Ладно, проводи меня к нему. Попробую убедить.
Они вышли из модуля. Территория жила своей обычной жизнью, не обращая внимания на гостей: санитары тащили носилки, где-то за палатками ровно гудел движок, из приёмного отделения доносились приглушённые голоса. Воробьёв шагал быстро, не оглядываясь, и Соболеву приходилось прибавлять шаг, чтобы идти рядом, а не далеко по сзади.
Рукавишников бодрствовал, лежа на койке у окна. Увидев вошедших, не попытался встать – врачи запретили категорически – но приподнял здоровую руку в приветственном жесте.
– О, высокое начальство пожаловало. – В голосе было то, что Соболев уже научился распознавать: ирония без злобы, дистанция без грубости. – Не ожидал, Евгений Прокопьевич.
– Здравствуй, Николай, – Воробьёв присел на табурет рядом с койкой. – Как самочувствие?
– Как видите. Живой. Доктора говорят – буду как новенький. Только не сразу.
– Это хорошо, что живой. Нам такие люди нужны.
Рукавишников хмыкнул. Он понял, что разговор пока идёт по касательной, и терпеливо ждал, куда свернёт.
– Я за тобой приехал, – сказал Воробьёв прямо. – Забираю отсюда. Самолётом в Москву. Там специалисты, оборудование, нормальные условия. На ноги встанешь в два раза быстрее.
Дальнейшее Соболев наблюдал от двери.