Маша снова осталась в пустой аудитории одна. Такое с ней случалось часто: занятия давно закончились, однокурсники разошлись, а она всё ещё сидела над тетрадью, книгами и пыталась привести мысли в порядок. Под потолком ровно гудели лампы, и этот едва заметный звук казался особенно громким в вечерней тишине.
Она перечитывала записи после пары Ольги Юрьевны, преподавателя по сопротивлению материалов. Формулы уже стерли с доски, но они будто продолжали стоять у Маши перед глазами: дробились, плыли, исчезали, как морозный узор на стекле, согретом дыханием.
– Головина, ты ещё здесь?
Маша вздрогнула. В дверях стояла Ольга Юрьевна.
– Тебя декан вызывает. Виктор Михайлович велел срочно подойти.
– Декан?
– Да, именно он. Иди, не тяни. Он ради тебя остался.
Маша поспешно сгребла тетради, учебники и ручки в сумку. В коридоре её шаги отозвались гулким эхом, будто весь корпус опустел окончательно. За закрытыми дверями аудиторий лежала темнота, и от этого становилось не по себе.
Спустившись на этаж ниже, Маша остановилась у нужного кабинета, поправила лямку сумки и постучала.
– Проходите, Мария Фёдоровна! Я как раз вас жду.
Виктор Михайлович поднял голову от бумаг и указал на стул.
– Присаживайтесь. Время позднее, но разговор у нас важный.
Маша подошла к стулу и села на самый край.
– Что случилось?
Декан медленно размял худые пальцы, сложил руки на столе и посмотрел на неё пристально, почти не моргая. Маша крепче прижала к себе сумку, будто та могла защитить её от неизвестной беды.
– Дело вот в чём, Мария Фёдоровна. За обучение нужно платить. Семестр подходит к концу, а плата до сих пор не внесена. Я пытался поговорить с вами неделю назад, но вас в институте не было.
Маша не сразу поняла смысл его слов. По спине пробежал холод, блузка неприятно прилипла к коже. Она растерянно посмотрела на декана, стараясь связать сказанное в одну понятную мысль.
– Какая плата? Я не понимаю. Разве я учусь не на бюджетном месте? Мне никто ничего не говорил.
Виктор Михайлович чуть улыбнулся и поставил галочку в таблице.
– На бюджетном месте вы были, когда числились на дневном отделении первого курса. Сейчас вы перевелись на вечернее. А вечернее отделение бюджетных мест не предусматривает.
– Но я сирота. Разве мне не положены льготы?
Декан развёл руками.
– У нас все равны. Либо вы оплачиваете обучение, либо вопрос решается через отчисление.
Он надел очки и вновь заглянул в бумаги.
– Срок у вас до двадцать пятого числа. Времени, как видите, немного.
До двадцать пятого оставалась всего неделя. Мысли у Маши сбились в тугой клубок. Перед глазами замелькали тёмные точки, а в ушах поднялся протяжный писк, перекрывший голос декана.
– Неужели совсем ничего нельзя сделать?
Виктор Михайлович вздохнул, нахмурился и покачал головой.
– Боюсь, нет. У нас все равны.
Маша кивнула, поднялась и вышла.
На первом этаже, у гардероба, её догнала Вика, однокурсница и близкая подруга. Вика всегда была суетливой, нервной и смотрела на жизнь так, словно хорошее случалось лишь по ошибке. Маша часто помогала ей с курсовыми и рефератами по техническим предметам, так как сама Виктория больше тянулась к гуманитарным наукам. Почему она выбрала архитектурный факультет, Маша до сих пор не понимала.
Услышав историю с деканом, Вика кисло усмехнулась.
– Тебе ещё повезло.
– В каком смысле?
– Мог бы предложить вариант похуже. Сказать, мол, нет денег, ищи другой способ расплатиться. Сейчас всякое бывает. Хотя, честно говоря, мне кажется, он просто давит на тебя, как на доверчивую девчонку.
Они остановились у кофейного ларька. Вика заказала два стаканчика без сахара.
– И как это доказать? – Маша сделала большой глоток.
На улице было холодно, и горячий кофе хоть немного смягчил тяжёлый вечер.
– Кто меня слушать станет? Меня просто выведут из института, и всё. Ты же знаешь, за меня некому заступиться. Родителей нет, влиятельных родственников тоже. Придётся действовать по его условиям.
– По его условиям? – Вика фыркнула. – Нет, дорогая моя, надо уметь выкручиваться и не позволять другим загонять себя в угол.
Она смяла пустой стаканчик и бросила его в урну. Глядя, как он переворачивается в воздухе, Маша с тоской подумала, что её ждёт примерно то же самое: её тоже скомкают и отбросят, как ненужную вещь.
– А Толик? – вдруг спросила Вика. – Ты с ним говорила? Может, поможет?
При имени бывшего парня Маша вздрогнула. Анатолия, или просто Толика, она не видела больше месяца, с тех самых пор, как они расстались. Внутри всё ещё жила боль от этого разрыва, и при каждом воспоминании о нём сердце болезненно сжималось.
– Сомневаюсь. И даже если бы мог, я бы не стала просить.
– Ну, тебе виднее.
Они постояли ещё немного. Лёгкий снежок превратился в густую метель. Вика проводила Машу до остановки, обняла на прощание и быстро пошла своей дорогой, натянув на голову капюшон. Маша осталась ждать троллейбуса, прижимая к груди сумку. Возвращаться домой ей совсем не хотелось.
На следующий день в обеденный перерыв Маша закрыла книжный магазин, где работала продавцом, и направилась в небольшую мастерскую через дорогу. Помещение находилось в подвальчике, пахло канифолью, пылью и нагретым металлом.
В полумраке над каким-то прибором склонился Толик. Он управлялся с мастерской один с тех пор, как его старшего брата Андрея не стало после дорожного случая.
Увидев Машу, Анатолий включил свет и поднялся из-за стола.
– Привет.
Маша смущённо улыбнулась.
– Привет. Давно не виделись.
Толик снял с лица увеличительное стекло для пайки и кивнул.
– Есть такое. Что-то случилось?
Маша невольно вспомнила их первую встречу. Тогда она принесла ему в ремонт старенький ноутбук. Анатолий был в мятой клетчатой рубашке, потрёпанных джинсах и с непонятным приспособлением у глаза. На другой день, возвращая ноутбук, он пригласил её на свидание и пришёл уже в строгом костюме, с букетом роз.
– Как тебе сказать... Да, случилось. Мне срочно нужны деньги. Только ты не думай ничего лишнего. Я не просто так прошу, я верну.
Анатолий молча заварил чай в двух чашках и вернулся к работе.
– Сколько нужно?
Он осторожно восстанавливал выгоревшую дорожку на печатной плате.
– Восемьдесят тысяч. На учёбу. Оплатить надо за неделю.
Толик поперхнулся чаем прямо над платой и быстро стал стряхивать капли.
– Восемьдесят? Сорок, может, ещё соберу. Больше вряд ли. Заказов мало, дела идут слабо. Мастерскую хоть закрывай. А с нового года ещё аренду подняли.
Он выдвинул ящик стола и достал маленькую металлическую коробку с деньгами.
– Не надо.
Маша остановила его, едва он начал отсчитывать купюры.
– Зря я пришла. Не стоило тебя тревожить. Я сама что-нибудь придумаю.
Она поставила чашку на стол и быстро направилась к выходу.
Анатолий смотрел ей вслед, будто хотел сказать что-то важное, но слова не находились.
– Подожди.
Маша остановилась у двери и обернулась.
– Ничего. Не бери в голову.
Она разочарованно вздохнула и вышла. Последняя надежда погасла, как спичка на ветру.
Несколько дней Маша не появлялась в университете. Вика, соскучившись и встревожившись, приехала к ней домой, чтобы вытащить подругу из тяжёлого настроения.
Маша лежала на кровати, накрыв голову подушкой, и в который раз слушала одну и ту же песню. Ей уже казалось, что музыка звучит не в наушниках, а прямо в голове.
Вика сорвала с неё наушники, схватила подушку и шлёпнула Машу по руке. Маша тут же ответила. Через минуту они уже носились по комнате, смеялись, опрокидывали вещи и разбрасывали подушки.
– Всё, хватит! – Вика остановилась, тяжело дыша. – Собирайся. Идём на экзамен.
– Нет. Это уже без меня. Какой смысл? Меня всё равно скоро отчислят.
– Пока ещё не отчислили. Кстати, Олег Геннадьевич вчера спрашивал о тебе.
Олега Геннадьевича, преподавателя геодезии, Маша очень уважала. С ним всегда было интересно говорить не только о предмете. Её удивляло, как такие образованные, глубокие люди могут спокойно довольствоваться скромным положением и не стремиться к власти.
Если бы Олег Геннадьевич был ректором или хотя бы деканом, всё наверняка выглядело бы иначе. Но предаваться мечтам времени не было.
Поддавшись уговорам Вики, Маша сунула в сумку давно лежавший на столе ватман с планом, добавила заполненные таблицы и вместе с подругой поехала в институт.
Экзамен прошёл удачно.
– Видишь, как хорошо получилось! – Вика хлопнула Машу по плечу, когда они вышли из корпуса. – Это надо отметить. Пойдём вон в то кафе.
Она указала на заведение через дорогу с яркой неоновой вывеской.
– Нет, я лучше домой. Настроения нет, и голова болит.
– Тогда хотя бы постоим, воздухом подышим.
Они пошли к кофейному ларьку, где уже собрались студенты, сдавшие экзамен. Девушки встали в очередь.
Мимо проходила пожилая женщина. Она остановилась возле группки студенток со стаканчиками в руках и что-то спросила. Девушки переглянулись и громко рассмеялись. Женщина покачала головой и пошла дальше.
Маша смотрела ей вслед. В этой медлительной, неловкой незнакомке было что-то такое, от чего становилось жалко и тепло одновременно.
– Странная женщина, – заметила Вика, уловив Машин взгляд. – Вчера к нам подходила. Спрашивала, не хотим ли подработать. Говорила, хорошо заплатит. Мы решили, ей сумки донести надо или проводить куда-нибудь, а она заявила, что ей внучка нужна. На время.
– Внучка?
– Ну да. Ненастоящая внучка для какого-то дела. Слушай, она явно не в себе. А вдруг заманивает к себе девушек? Я смотрела передачу про одного подозрительного человека, который приглашал людей домой, а там...
– Вика, перестань. В нашем городе таких историй не было. И стала бы она ходить по улице и так открыто искать людей? Тебе надо поменьше смотреть мрачных передач.
– Я и не смотрю. Просто жизнь бывает хитрее любых передач. Люди разные встречаются, надо быть осторожнее.
Маша уступила своё место в очереди первокурснице, попрощалась с Викой и пошла следом за пожилой женщиной. Та уже почти растворилась в зимних сумерках, и Маша не надеялась её догнать.
Вдруг впереди раздался короткий вскрик. Маленькая фигурка качнулась и опустилась на тротуар.
Маша бросилась к ней и через несколько секунд уже стояла рядом.
– Вы не ушиблись? Медиков вызвать?
Она помогла женщине подняться.
Та отряхнула пальто, осторожно потрогала локоть и благодарно кивнула.
– Всё обошлось. Не надо никого вызывать. Руки-ноги вроде на месте.
Женщина сделала шаг и тут же вскрикнула от боли. Маша успела подхватить её под руку, иначе та снова оказалась бы на земле.
– Похоже, не всё так просто. Может, вывих или перелом?
Маша осторожно довела её до остановки и усадила на лавочку.
Через несколько минут пожилая женщина немного улыбнулась.
– Кажется, отпустило. Старость не радость. А ведь когда-то я тоже была молодой, бегала по льду на каблуках. Сейчас и без каблуков еле держусь.
– Это гололёд. Дорожки не посыпали, вот люди и падают.
Женщина рассмеялась. Её хрипловатый смех оказался таким тёплым, что Маше вдруг стало легче.
У неё никогда не было бабушки. Когда она слышала рассказы других о семейных вечерах, пирогах, старых фотографиях и мягких руках, ей всегда хотелось хотя бы один раз посидеть рядом с родной бабушкой и слушать её сколько угодно.
– Неловко тебя просить, – сказала женщина, внимательно посмотрев на Машу. – Но ты не могла бы мне помочь?
– Стать вашей внучкой?
Пожилая женщина снова рассмеялась.
– Значит, ты уже слышала. Да, просьба необычная. Но мне это очень нужно. Дело вот в чём...
К остановке подошёл троллейбус.
– А вот и моя четвёрка.
Маша помогла ей подняться и зайти в салон. Женщина показала кондукторше проездной и протянула мелочь за Машин билет.
Когда троллейбус тронулся, она заговорила тише.
– Я серьёзно больна. Врачи говорят, что времени у меня осталось немного, всего несколько месяцев. Дел ещё много, но главное, с сыном помириться. Уже два года он не хочет меня видеть. Очень обиделся.
– Я не совсем понимаю, чем могу помочь.
– Дослушай, Машенька. У меня было двое детей. Младший сын Витя однажды узнал, что он приёмный. Наталья, его сестра, сказала ему об этом перед своим уходом. Она тоже долго болела. Характер у неё был непростой, мы с ней ладили плохо. Вот она и решила напоследок уколоть меня побольнее.
Татьяна Петровна перевела дыхание.
– Но самое главное не это. Она сказала Вите, будто я заставила её отдать дочь в детский дом. Будто после рождения ребёнка поставила ей условие: или девочка в приют, или Наталья уходит из моего дома. Когда Витя это услышал, он изменился. Вообще он мягкий человек, а тут словно закрылся от меня совсем. И я его понимаю. Такое трудно принять. Только это неправда. А доказательств у меня нет. Вот если бы я показала ему внучку и сказала, что мы помирились, он, может, и со мной бы заговорил. Не хочу заканчивать свои дни с такой тяжестью на душе.
Маша слушала молча, стараясь разобраться. Женщина её не торопила, лишь время от времени вздыхала и осторожно растирала ушибленное колено.
– Заплачу я хорошо, – продолжила она. – Сто пятьдесят тысяч. Половину сразу, половину, когда Витя поверит. От тебя требуется совсем немного: пожить у меня, быть рядом, чтобы он решил, что всё по-настоящему. Дом у меня большой, места хватит. Всё нужное предоставлю.
У Маши перехватило дыхание. Такой суммы хватило бы, чтобы оплатить весь курс. А дальше она что-нибудь решила бы.
– Я могла бы попробовать. Только вы точно не шутите?
– В моём положении не до шуток. Хотя, пожалуй, я и правда поспешила: всё рассказала, а сама даже не представилась. Меня зовут Татьяна Петровна. А тебя?
– Маша. Просто Маша.
Она повернулась к окну. Полная луна будто ехала рядом с троллейбусом, тихо глядя на заснеженный город.
Дом Татьяны Петровны оказался большим: два этажа, просторные комнаты и благоустроенный чердак. Именно там Маша решила устроиться. Ей понравилось маленькое круглое окно, возле которого гнездились птицы. По утрам они будили её звонким щебетом, обещая близкую весну.
Сама хозяйка жила на первом этаже, в маленькой комнате. В ней стояли стол, пара стульев, узкая кровать и старинная икона на стене, освещённая крошечной лампадкой.
Маша вставала затемно, готовила завтрак и приносила его Татьяне Петровне. Ели они вместе, разговаривая обо всём понемногу. Чаще говорила хозяйка, а Маша слушала и не перебивала, давая ей высказать то, что долгими годами копилось внутри.
Вечерами Маша садилась в кресло, брала книгу и читала вслух. Татьяна Петровна, убаюканная её голосом, медленно засыпала.
Однажды за обедом хозяйка вспомнила Машины слова о детском доме.
– Ты говорила, что тоже выросла в детском доме. Нелегко тебе было, наверное?
– Нормально. Терпимо. Я там с малых лет, привыкла. Другой жизни всё равно не знала. Воспитатели были хорошие. Игры устраивали, конкурсы. Даже шутили, что у нас не детский дом, а санаторий.
– Значит, про родителей совсем ничего не помнишь?
– Совсем.
– И никто не рассказывал?
Маша намазала горчицей хлебную корочку и отправила её в рот.
– Нет. Да я и не спрашивала. Какой смысл? Были родители, но отказались. Может, у них причины были. Может, бедность. Может, с ними что-то случилось. Кто теперь узнает?
Она помолчала, нехотя сунула руку под ворот футболки и достала маленький серебряный крестик.
– Хотя кое-что от них у меня есть. Марина Николаевна, наша директриса, отдала мне его, когда мне было восемь. Сказала, он был на мне, когда меня привезли. Я не скажу, что особо верующая, но иногда, когда грустно и одиноко, смотрю на него и представляю, что кто-то всё-таки за мной присматривает. Не знаю кто. Может, родители. Может, ещё кто-то.
Маша не сразу заметила, как изменилась Татьяна Петровна. Лицо её побледнело, ложка выпала из пальцев, и на белой скатерти расплылось пятно горохового супа.
– Ты... Ты...
Рука женщины дрожала и тянулась к Машиному крестику.
– Машенька... Внученька моя...
Она попыталась подняться и осела, потянув за собой скатерть.
Маша вскочила, помогла ей лечь на кровать, принесла из кухни успокоительное. Когда Татьяна Петровна немного пришла в себя, она провела дрожащей рукой по Машиному лицу и с трудом улыбнулась.
– Это мой крестик. Я надела его на тебя, когда забирала из роддома. Ты была такая маленькая, такая хрупкая, словно куколка. Внученька моя...
Она тихо заплакала, прикрыв лицо краем одеяла. Маша сидела рядом и молча перебирала пальцами крестик. Мысли не слушались, сердце билось слишком быстро, на лбу выступил пот.
– Прости свою маму, – прошептала Татьяна Петровна. – Думаю, в глубине души она всё же любила тебя.
– Какой она была?
Маша сжала сухую тёплую руку бабушки.
– Наташа была ветреная. И моя вина в этом тоже есть. Я воспитывала её одна, а затем вышла замуж за коллегу. Наташе это не понравилось. Мы часто спорили. Я думала, всё наладится, но она всё сильнее отдалялась. Не говорила прямо, но в ней росла обида. А когда узнала, что её брата Витю мы с её отцом взяли из приюта, стало ещё хуже.
Татьяна Петровна закрыла глаза, собираясь с силами.
– Я работала в опеке. Однажды приехала забирать мальчика из неблагополучной семьи и сразу поняла: он будет жить у нас. Миша, мой первый муж, был только рад. Он часто говорил, что мечтает о сыне. Через два года у нас родилась дочка. А вскоре Миши не стало. Ему было всего тридцать пять. Иногда мне казалось, что счастье в моём доме долго не задерживается.
В этот момент раздался звонок в дверь.
Маша пошла открывать и замерла. На пороге стоял декан инженерного факультета Виктор Михайлович Розин. Он тоже не ожидал увидеть свою студентку и растерянно моргнул.
– Проходите. Татьяна Петровна давно вас ждёт.
Виктор Михайлович, не сняв верхнюю одежду и обувь, прошёл в дом и заглянул в комнату матери.
Татьяна Петровна жестом велела ему подойти ближе и приподнялась на локтях.
– Ты что же делаешь, негодник?
– Я? Что я делаю?
– Деньги за учёбу с племянницы требуешь! Или ты решил, что теперь нам никто не родня?
– Какая племянница? Мама, о чём ты?
Он смотрел то на Татьяну Петровну, то на Машу, сидевшую в комнате.
– Я хочу сказать, что сильно в тебе ошиблась, – строго произнесла Татьяна Петровна. – Брать деньги с сироты. Низко это, очень низко. Маша мне всё рассказала. Вот каким ты оказался, а я думала...
Она сбивчиво пересказала сыну всё, что произошло за последний час.
Виктор Михайлович опустился на стул и стал растирать пальцами седые виски.
– Да уж... Откуда же я мог знать? У нас... У нас все...
– Все равны, – с улыбкой закончила Маша. – Вы так всегда говорите.
– Вот именно, – кивнула Татьяна Петровна. – У нас все равны. Значит, и моё имущество будете делить поровну.
Она позвала Машу. Та подошла и осторожно обняла бабушку.
– Мне ничего не надо, – прошептала Маша. – Главное, что ты нашла меня, а я нашла тебя.
– Главное, чтобы ты была счастлива. И не спорь. Я всё-таки бабушка.
Затем Татьяна Петровна повернулась к сыну и сказала громче:
– А ты ей дядя. Не забывай об этом.
Виктор Михайлович растерянно улыбнулся Маше.
– Жаль, что твоя бабушка не дожила до нашей свадьбы, – вздохнул Анатолий, когда Маша в очередной раз пересказала ему эту историю.
– Нечего было тянуть с предложением. Сразу надо было замуж звать.
– Я боялся, что ты не согласишься. Да и предложить мне было почти нечего. А у тебя теперь дом, дядя в деканах. Повезло, ничего не скажешь.
Маша легонько хлопнула его по плечу и рассмеялась.
– Вот же ты чудной! Разве всё измеряется деньгами? Есть чувства. Есть любовь. Ты меня любишь?
– Люблю. Я тебе уже сто раз говорил.
– А ещё скажешь?
Маша обвила руками его шею.
Анатолий повторял это так долго, что сбился со счёта. Маша смеялась и трепала его кудрявую голову.
А со старой фотографии за ними словно внимательно следила Татьяна Петровна. Счастливая бабушка, которая всё-таки обрела внучку.