Двадцать девятого мая 1814 года спальня замка Мальмезон пахла розовой водой и камфарой. Жозефина де Богарне лежала с закрытыми глазами, а пальцы её комкали край простыни. Ей шёл пятьдесят первый год, и пневмония убивала её уже третьи сутки. За окном цвёл сад. Двести пятьдесят сортов роз, привезённых со всего света. Она знала каждый по имени. Последним словом, которое расслышала у постели дочь Гортензия, было «Бонапарт». Не «Наполеон», не «император». Просто «Бонапарт», как Жозефина звала его в самом начале, когда он был тощим генералом с Корсики, а она, тридцатидвухлетняя вдова, считала этот брак удачной сделкой. Она умерла, веря, что знала этого человека лучше всех. Каждую его слабость. Каждую трещину. Каждый страх. Она ошибалась.
Чем глубже я погружалась в письма и мемуары людей из наполеоновского окружения, тем яснее проступала тень параллельной жизни, о масштабе которой Жозефина до самого конца не подозревала. Семь женщин. Семь романов, и каждый говорит о Наполеоне больше, чем все его битвы и коронации вместе взятые.
Чтобы понять, почему он изменял, нужно сначала увидеть, как он любил. Девятого марта 1796 года в мэрии второго парижского округа было холодно и сыро. Нотариус опоздал на два часа, свидетели откровенно зевали. Двадцатишестилетний Бонапарт вписал в брачный контракт неверную дату рождения, прибавив себе полтора года. Жозефина, которой было тридцать два, убавила четыре. Оба начали семейную жизнь с маленького обмана. В этом совпадении было что-то пророческое. Через двое суток после свадьбы он уехал командовать Итальянской армией. И начал писать ей письма, от которых адъютанты краснели до корней волос.
«Я просыпаюсь, полный тобой. Твой образ и воспоминание о вчерашнем вечере не дают покоя моим чувствам». Эти строки написал генерал, который через считанные часы поведёт колонну через Альпы. Бумага пахла порохом. Чернила расплывались от сырости. Он слал письма каждый день, иногда по два, и в каждом между строк о битвах и маршах сквозило одно: тоска по женщине, которая не торопилась отвечать.
А она и не торопилась. На тридцать его посланий из Италии пришлось шесть ответов. Коротких, деловых, без единого ласкового слова. Представьте этого человека. Каждое утро он спрашивает курьера: «Есть ли письмо из Парижа?» И почти всегда слышит: «Нет, мой генерал». Что делает с человеком такая пропорция любви? Она калечит.
Но Жозефина не была жестокой. Она была занята. У неё был Ипполит Шарль: молодой гусарский лейтенант с щегольскими усами, вьющимися волосами и талантом рассказывать анекдоты. Ему она писала куда охотнее. Ему улыбалась за ужином в парижских салонах, пока Наполеон мёрз в Альпах и бредил её запахом.
Об этом он пока не знал. В мае 1798 года армада из четырёхсот кораблей отплыла из Тулона к берегам Египта. Наполеон стоял на палубе флагмана «Ориент», щурясь от солёного ветра. Ему было двадцать восемь, и он собирался завоевать Восток. Жозефину умолял поехать с ним. Она обещала. И не приехала. Правда настигла его в палатке, пропахшей пылью и кофе по-турецки. Жюно, верный адъютант, рассказал о романе Жозефины с Ипполитом Шарлем. По воспоминаниям Бурьенна, личного секретаря, Наполеон побледнел так, что на скулах проступили веснушки. Кулаки сжались. Он выдавил сквозь зубы: «Проклятье. И я так далеко от Парижа».
А потом опустился на походный стул и замолчал. Четыре дня он почти не ел. Бурьенн слышал, как генерал мерит шагами комнату глубокой ночью: песок скрипел под подошвами сапог. На столе лежало начатое письмо к брату Жозефу: «Мне нужен дом где-нибудь подальше от людей. Моё сердце разбито. Слава мне опротивела». На пятый день он встретил Полин Фурéс. Ей было двадцать. Светловолосая, голубоглазая, с дерзкой улыбкой, которая вспыхивала и гасла, как огонёк спички. Жена лейтенанта Жана-Ноэля Фурéса из 22-го конно-егерского полка. Чтобы не разлучаться с мужем, Полин переоделась в мужской мундир и тайком пробралась на транспортный корабль. В армии эту историю пересказывали с восхищением: женщина обманула всю военную дисциплину Республики. Наполеон захотел познакомиться.
Первая встреча случилась на обеде у генерала Дюпюи. Полин сидела рядом и «случайно» опрокинула бокал воды на скатерть. Бонапарт наклонился помочь. «Не стоит беспокоиться, генерал», улыбнулась она. «Я привыкла справляться сама». В голосе её была такая дерзость, что офицеры за столом переглянулись.
Дальше он действовал, как привык на поле боя: стремительно и без раздумий. Лейтенанта Фурéса срочно отправили с депешами во Францию. Корабль перехватили англичане, и бедняга вернулся в Каир раньше положенного. Но было поздно. Весь гарнизон уже знал, что Полин, прозванную солдатами «Клеопатрой», каждый вечер видят за ужином с главнокомандующим. Это был роман не о любви, а о раненой гордости. Наполеон как будто кричал Жозефине через три тысячи километров: видишь, я тоже могу! Полин была молода, весела и бесстрашна. Она смеялась его шуткам, сидела рядом с ним на смотрах и не стеснялась целовать его при офицерах.
Но Жозефина этого крика не слышала. Она по-прежнему гуляла по Парижу с Ипполитом Шарлем и выбирала шляпки у модистки на улице Ришелье. Когда Наполеон уплыл обратно во Францию, Полин осталась одна посреди Каира. Развелась с мужем, получила от Бонапарта дом, потом вышла замуж за другого офицера и прожила долгую, тихую жизнь. Жозефина о Полин Фурéс узнала: парижские газеты не пощадили. Но она не узнала главного. Именно в тех каирских ночах, полных жары и запаха жасмина, её муж впервые всерьёз решил развестись. Остановил его не прощение, а расчёт. Разрыв брака посреди военной кампании выглядел бы слабостью. А Бонапарт не мог позволить себе быть слабым.
Четырнадцатого июня 1800 года на равнине Маренго в Северной Италии Наполеон едва не проиграл одно из решающих сражений в карьере. Австрийцы теснили французов с утра. К полудню казалось, что всё потеряно. Спасло подкрепление генерала Дезе, который погиб в контратаке, подарившей победу.
Вечером Наполеон объезжал поле верхом. Копыта лошади скользили по мокрой от крови траве. Пахло порохом, железом и чем-то сладковатым, от чего подкатывала тошнота. А через два дня он вошёл в Милан как триумфатор. Вечером в дворцовом зале зазвучал голос, который заставил победителя замереть на полушаге. Джузеппина Грассини. Двадцать семь лет. Контральто, звезда Ла Скала. Тёмные тяжёлые волосы, крупные черты, полные губы. Красота, созвучная голосу: густая, глубокая, с привкусом печали. Она пела арию из оперы Цимарозы. Свечи оплывали, воск стекал по серебряным подсвечникам, а низкие ноты заполняли зал так, что, казалось, вибрируют каменные стены. Бурьенн напишет потом, что никогда не видел генерала таким неподвижным. Ни в бою, ни на совете.
Когда концерт закончился он подошёл к ней. «Вы поёте так, будто знаете, что я видел сегодня», сказал тихо. Грассини подняла на него тёмные глаза: «Я не знаю, генерал. Но голос знает». Она осталась на ужин. А после ужина осталась до утра. Роман продлился недолго. Наполеон увёз Грассини в Париж, устроил ей квартиру, назначил содержание. Но двум звёздам тесно в одной комнате. Певица привыкла к поклонению, требовала постоянного внимания. Через несколько недель пыл угас. Жозефина не узнала о Грассини почти ничего. Итальянская кампания была далеко, а Наполеон прятал тайны не хуже, чем планировал обходные манёвры. Певица вернулась в Милан, потом снова в Париж, где прожила до глубокой старости, иногда вспоминая в узком кругу те несколько недель рядом с «маленьким корсиканцем».
Что он искал в ней? Красоту. Чистую, безупречную красоту после поля, заваленного мёртвыми. Ему нужен был голос, который говорил бы без слов: мир ещё способен быть прекрасен.
К 1802 году Наполеон стал первым консулом и перебрался в Тюильри. Брак с Жозефиной установился в странном равновесии. Она прекратила роман с Шарлем. Он засыпал её подарками и ревновал к каждому мужчине в комнате. По вечерам сидели у камина: она вышивала, он листал донесения. Со стороны казалось почти мирным. Покой был обманчив. Маргерит Жозефин Веймер, известная под сценическим именем Мадемуазель Жорж, дебютировала в Комеди-Франсез в ноябре 1802-го. Ей едва исполнилось шестнадцать, но на подмостках она казалась старше: высокая, статная, с тёмными глазами и повелительным жестом. Она играла Клитемнестру, и зал стоя аплодировал.
Наполеон смотрел из ложи, подавшись вперёд. Тайные визиты начались зимой. Жорж поднималась по боковой лестнице Тюильри, через неприметную дверь, которую отпирал Констан, верный камердинер. Много лет спустя актриса опубликует мемуары и опишет эти встречи с театральной точностью: пыльные бархатные портьеры, огарок свечи на столе, оплывший до самого основания, стопки бумаг, сдвинутые одним нетерпеливым движением на край.
«Он был нетерпелив во всём, даже в нежности», напишет она.
Жозефина чуяла неладное. У неё было звериное чутьё на соперниц, отточенное десятилетием придворных интриг. Она подмечала мелочи: непривычный запах на мундире, хорошее настроение в странный час. Однажды ночью поднялась по той самой боковой лестнице и потянула ручку кабинета. Заперто. Она прижала ладонь к двери: «Кто у тебя?» Тишина. Потом шаги. И голос Наполеона, ледяной и ровный: «Иди спать, Жозефина».
Наутро разразилась буря. Она рыдала. Он кричал так, что лакеи в коридоре втягивали головы в плечи. Потом, по заведённому ритуалу, помирились: сапфировое ожерелье в обмен на прощение. Она сделала вид, что поверила в позднюю встречу с министром. Роман с Жорж длился ещё несколько месяцев, пока не угас. Актриса уехала в Россию, нашла новую публику и новых покровителей.
Но вот чего Жозефина так и не узнала: Мадемуазель Жорж была далеко не единственной, кого принимали по боковой лестнице. И Констан, которого она считала верным слугой семьи отпирал ту же дверь для других женщин. Адель Дюшатель служила лектрисой при дворе Жозефины. Каждый вечер она усаживалась в кресло у камина, раскрывала книгу, и её ровный негромкий голос наполнял спальню. Жозефина засыпала под чтение. Адель аккуратно закладывала страницу, задувала свечу и тихо уходила. Ей было двадцать два. Наполеону тридцать пять. Их роман начался летом 1804 года, когда вся Франция готовилась к коронации. Ирония была жестокой. Пока Жозефина стояла перед зеркалом, примеряя императорскую диадему, её муж тайно встречался с женщиной из её собственной свиты. Дюшатель бывала при императрице ежедневно. Она знала распорядок до минуты: когда хозяйка пьёт утренний шоколад, когда принимает ванну, когда засыпает. И это знание превращало измену в точную науку. Почти.
Жозефина обнаружила неладное не по отлучкам мужа, а по его счастью. Он стал мягче. Перестал ворчать из-за счетов от модисток. За обедом улыбался без всякой причины, и эта беспричинная улыбка пугала сильнее любого позднего возвращения. Концовка вышла почти водевильной. Среди дня, без предупреждения, Жозефина заглянула в его покои. Из-за двери раздался голос. Женский. Знакомый. Тот самый голос, который каждый вечер читал ей романы Руссо у камина. Крик императрицы разнёсся по целому крылу дворца. Наполеон вышел к ней, поправляя воротник: «Ты слишком любопытна. Императрице не пристало быть такой любопытной».
Дюшатель удалили от двора за неделю. Жозефина получила бриллиантовый гарнитур. Примирение, по обыкновению, обошлось в целое состояние. Но значение этой истории выходило далеко за рамки скандала. Наполеон убедился: измена возможна прямо в стенах дома, на расстоянии вытянутой руки от жены. И если получилось однажды, получится снова. К 1806 году империя простиралась от Атлантики до Вислы. Но одна мысль отравляла императору каждый триумф: нет наследника.
Жозефина не могла забеременеть. У неё были дети от первого брака, Евгений и Гортензия, но Наполеону нужен был родной сын. Продолжатель династии. Залог того, что созданное им переживёт создателя. Придворные перешёптывались: может, дело не в ней? Может, император бесплоден? Жозефина этих слухов не опровергала. Они были её щитом. Пока виноватым считали его, разрыв оставался невозможным.
Элеонора Денюэль де Ла Плень появилась тихо, без фанфар. Ей было двадцать, и у неё была та неброская красота, которую замечаешь не сразу: тонкое лицо, светлая кожа, серые глаза с длинными ресницами. Каролина Мюрат, родная сестра Наполеона, лично представила ему эту девушку. Каролина открыто ненавидела Жозефину и тактично подталкивала брата к разводу.
Их связь была короткой и деловитой. Ни страстных писем, ни клятв. Скорее эксперимент, чем увлечение. Результат эксперимента родился тринадцатого декабря 1806 года. Мальчик. Его назвали Леон. Когда курьер привёз известие о рождении, император, по свидетельству приближённых, перечитал записку дважды. Потом повернулся к адъютанту и произнёс всего два слова: «Видимо, могу». Тот не решился уточнить детали. Но все, кто знал, поняли. Годами над Наполеоном висело подозрение в бесплодии. Годами Жозефина прятала за этим подозрением свою безопасность, как за крепостной стеной. И вот стена рухнула одним криком новорождённого. Он мог иметь детей. Проблема была в Жозефине.
Никакого публичного заявления не последовало. Но вопрос развода перешёл из теории в практику. Не «если», а «когда». Жозефина почувствовала сдвиг. Муж отдалился. Стал задумчив. Когда она заговаривала о будущем, он отводил глаза. Когда плакала, уходил в кабинет. Что-то надломилось в их жизни, как надламывается фундамент перед тем, как по стене пойдёт трещина.
О существовании Леона она узнала позже. Но ей не сказали ни имени матери, ни обстоятельств, ни того, что за всей историей стояла Каролина. Ей показали один осколок мозаики. А полная картина рассказала бы нечто ужасное: муж не просто изменил. Он проверил свою функцию к продолжению рода. И результат этой проверки подписал ей приговор.
Из всех женщин Наполеона Мария Валевская тронула меня больше остальных. Не потому что её история самая драматичная. А потому что она единственная ничего не попросила взамен. В январе 1807 года Наполеон вступил в Варшаву. Поляки встречали его как мессию: они верили, что император вернёт стране независимость, отнятую тремя разделами. На балу в Варшавском замке ему представили молодую женщину, графиню Марию Валевскую.
Ей был двадцать один год. Замужем за семидесятилетним графом Анастазием Валевским, за которого вышла в шестнадцать по воле семьи. Каштановые волосы, уложенные просто, без вычурности. Серо-голубые глаза. И привычка смотреть собеседнику прямо в лицо, не опуская взгляда. Для светской дамы той эпохи это было почти дерзостью. Наполеон написал ей на следующий день. Записка вышла пылкой, нетерпеливой. Мария не ответила.
Письмо она вернула нераспечатанным. Слуга, принёсший конверт обратно, промямлил, что графиня «не расположена».
«Я видел только вас, я восхищался только вами, я хочу только вас», писал он в третьем послании. Император, перед которым трепетали короли, умолял двадцатиоднолетнюю польку ответить хотя бы строчкой. Молчание длилось недолго. Давление нарастало, и пришло оно не от Наполеона, а изнутри. Князь Понятовский, герой польского сопротивления, навестил Марию лично. Сел рядом, взял её руку и заговорил тихо: «Речь не о вашей чести, Мария. Речь о Польше. О миллионах людей, которые ждут. Вы можете сделать для родины то, чего не сделает ни одна армия». Она медленно вытянула руку из его ладони, но промолчала.
Старый муж произнёс слова, обжёгшие сильнее: «Если можешь спасти отечество, грех ляжет не на тебя, а на тех, кто промолчал». Даже мать просила дочь «подумать о высшем долге» Она согласилась. И произошло то, чего не предвидел никто из тех, кто её уговаривал. Политическая жертва обернулась настоящим чувством. Наполеон, привыкший к женщинам, которые охотились за титулами и деньгами, впервые оказался рядом с человеком, полюбившим в нём не императора, а мужчину. Уставшего, грубоватого, немолодого. Засыпающего за рабочим столом после восемнадцати часов непрерывной работы.
Мария приезжала к нему в ставку, когда позволяли обстоятельства. Не требовала подарков, не устраивала сцен, не капризничала. Она привозила с собой запах зимнего воздуха и меховой муфты, а однажды, по свидетельству камердинера Констана, притащила горшочек домашнего супа, завёрнутый в полотенце. Наполеон ел прямо из горшка, позабыв о севрском фарфоре, и выглядел при этом, по словам Констана, «как человек, тут-то добравшийся до дома после очень долгого пути».
В 1810 году Мария родила ему сына Александра. Второй внебрачный ребёнок. И ещё одно подтверждение того, что Жозефина не способна дать наследника. Когда в декабре 1809 года Наполеон оформил расторжение брака и женился на австрийской принцессе Марии-Луизе, Валевская не закатила истерики. Она отступила тихо, с тем достоинством, которое было единственным её оружием. Потом ещё дважды виделась с ним: на Эльбе и в Париже, перед самым Ватерлоо. Оба раза привозила маленького Александра, чтобы мальчик видел отца.
Жозефина знала о «польской жене». Парижские салоны шептались. Но самого важного она так и не узнала: что Мария Валевская была единственной женщиной, рядом с которой Наполеон не притворялся. Ни до неё. Ни после. Между большими романами случались и другие. Их имена всплывают в мемуарах, как обломки после кораблекрушения: фрагментами, без связной картины.
Когда я перечитывала дворцовые журналы Тюильри, меня поразили сухие лакейские пометки: «Дама принята в кабинете. Ушла в два часа пополуночи». Ни имён, ни подробностей. Только время прихода и время ухода. Эти записи, сделанные равнодушным почерком прислуги, говорят о масштабе тайной жизни больше, чем самые откровенные мемуары.
Были фрейлины, от которых история сохранила лишь инициалы. Были увлечения, вспыхивавшие и гаснувшие за один вечер. Наполеон загорался, получал желаемое и остывал, как ребёнок, уронивший надоевшую игрушку. Это были не романы. Это были вспышки. Но за каждой стояло одно и то же: плотное, удушающее одиночество человека, которому нельзя быть слабым и не у кого попросить о помощи. После Ватерлоо, после второго отречения, после унизительного плавания на английском фрегате Наполеон очутился на Святой Елене. Скала посреди Атлантики, в двух тысячах километров от ближайшего берега. Ни сбежать, ни спрятаться. Жозефины уже не было в живых. Она умерла за год до Ватерлоо, не застав окончательного краха. Может быть, это и было единственным милосердием, которое судьба ей оказала. На острове императора сопровождала горстка преданных. Среди них оказался генерал Шарль де Монтолон с женой Альбиной.
Ей было тридцать два. Не красавица, но живая, подвижная, с быстрой улыбкой и привычкой говорить то, что думает. В Лонгвуд-хаусе, где плесень ползла по стенам, где каждый день повторял предыдущий, а солёный ветер с океана завывал в каминных трубах, Альбина оставалась единственным источником тепла. Она накрывала стол к ужину. Наливала вино. Поддерживала разговор. Иногда садилась за клавесин и играла, неумело и с ошибками, но Наполеон слушал молча, ни разу не поправив. После ужина они гуляли по маленькому саду. Он рассказывал ей о сражениях. Она задавала вопросы, на которые мужчины из его свиты никогда бы не осмелились.
«Вы когда-нибудь жалеете о том, что сделали?» спросила она однажды. Ветер гнал серые облака над скалами. Наполеон долго молчал, потом ответил: «Я жалею о том, чего не сделал. О том, что сделал, жалеть бессмысленно. Оно уже случилось».
Роман между ними начался, вероятно, в 1817 году. Прямых доказательств сохранилось мало: намёки в дневниках, оговорки в письмах, красноречивые паузы в чужих мемуарах. Генерал Монтолон то ли не знал, то ли решил не замечать. Верность бывшему императору стоила дороже супружеской чести.
В январе 1818 года Альбина родила дочь. Кто был отцом, историки спорят по сей день. Сама Альбина молчала об этом до конца жизни. И вот что поражает в этой истории. Она зеркально повторяет самый первый роман. В Египте двадцатидевятилетний генерал увёл жену у младшего офицера. На Святой Елене сорокавосьмилетний изгнанник, возможно, увёл жену у верного генерала. Двадцать лет, две империи, миллионы жизней. И всё вернулось к одной точке: мужчина, которому невыносимо одиноко.
На Святой Елене Наполеон вспоминал Жозефину удивительно часто. Куда чаще, чем вторую жену Марию-Луизу, которая к тому времени жила с австрийским генералом Нейппергом и давно перестала отвечать на его письма. Диктуя мемуары, он возвращался к ней снова и снова. Не к императрице. К женщине: к её аромату, к манере смеяться, прикрывая рот ладонью (у Жозефины были плохие зубы, и она этого стеснялась), к её умению заплакать в нужную минуту и добиться всего, чего хотела.
«Я по-настоящему любил только Жозефину», признался он однажды доктору О'Мира.
Семь романов. Семь женщин. И каждая отражала какую-то грань его неутолимой потребности. Полин Фурéс стала зеркалом раненой гордости. Грассини, жаждой красоты после крови. Мадемуазель Жорж, азартом запретного. Дюшатель, привычкой побеждать на любой территории. Денюэль, потребностью в наследнике. Валевская, тоской по простому человеческому теплу. Альбина, ужасом одиночества на краю обитаемого мира.
Но ни одна из семи не стала для него тем, чем была Жозефина. Ни одна. А Жозефина ушла двадцать девятого мая 1814 года, так и не собрав этой мозаики воедино. Она знала о каких-то увлечениях, о других лишь догадывалась. Полной картины не видела никогда. И, может быть, это тоже было милосердием. Потому что полная картина рассказала бы ей не то, чего она боялась. Она рассказала бы нечто гораздо более мучительное: все эти женщины были попытками её заменить. Попытками, которые провалились одна за другой.
В саду Мальмезона до сих пор цветут розы. Некоторые сорта носят имена, которые дала лично Жозефина. Есть среди них «Сувенир де ла Мальмезон», выведенный уже после её смерти: бледно-розовый, с тяжёлыми, полными лепестками и тонким ароматом, который густеет к вечеру. Наполеон этих роз не видел. Он умер пятого мая 1821 года на Святой Елене, за шесть тысяч километров от её сада. Последними его словами, по свидетельству того самого Монтолона, были три имени: «Франция... Армия... Жозефина...»
Она оказалась последним, о чём он подумал. Не Полин. Не Грассини. Не Мария.
Жозефина. Первая. И единственная.
Спасибо, что прочитали до конца!