Образ декабриста в массовом сознании сложился ещё в середине XIX века и почти не менялся: благородные офицеры, начитавшиеся французских философов, выходят на площадь, чтобы дать России конституцию. Каторга, верные жёны, кандалы. Романтическая дымка.
Но если открыть материалы Следственной комиссии, изданные в советские же годы под редакцией М. Н. Покровского, мемуары современников и работы серьёзных историков, от М. В. Нечкиной до Я. А. Гордина и Н. Я. Эйдельмана, картина становится сложнее. И, прямо скажем, неудобнее.
Я собрала восемь фактов, которые обычно остаются за кадром школьной программы. Не для того, чтобы кого-то осудить или оправдать власть. А для того, чтобы увидеть живых людей, со всеми их противоречиями, страхами и слабостями. История не любит икон.
На Сенатской стреляли первыми именно мятежники. И целились в живых людей. Привычно думать, что 14 декабря 1825 года восставшие просто стояли в каре, пока их не расстреляла картечь. Это полуправда.
Генерал-губернатор Петербурга Михаил Андреевич Милорадович, герой Бородина и Лейпцига, выехал к каре уговорить солдат разойтись. Он ехал один, без оружия в руках, веря в свой авторитет среди войск. Пётр Григорьевич Каховский выстрелил ему в спину из пистолета. Князь Е. Оболенский добавил штыком. Раненый Милорадович умер через несколько часов, попросив перед смертью передать государю: пуля вынута не солдатская.
Кроме Милорадовича, в тот день были убиты или смертельно ранены полковник Николай Карлович Стюрлер, командир лейб-гренадерского полка, флигель-адъютант Пётр Александрович Фредерикс, унтер-офицер Прокофьев. Все они были безоружны или почти безоружны и пытались вернуть солдат к присяге.
По подсчётам историка Я. А. Гордина, опирающегося на следствие, до того как заговорила картечь правительственных батарей, мятежники сделали несколько ружейных залпов по конной гвардии и по самому императору, который подъезжал к площади. Николай I в своих записках вспоминает, что пули свистели над головой.
Это меняет интонацию. Перед нами не безоружные мученики, а вооружённое восстание, начавшееся со стрельбы в боевых офицеров.
Солдат вывели на площадь обманом. Каким лозунгом подняли роты Московского, Гренадерского и Гвардейского экипажа? «За Конституцию и Константина».
Простые солдаты, в массе своей неграмотные, понимали это так: Константин Павлович, законный, по их мнению, наследник, имеет супругу по имени Конституция. И они идут защищать его и её права от младшего брата-узурпатора.
Об этом прямо говорят показания нижних чинов, опубликованные в седьмом томе следственного дела. Один солдат на допросе, по записи, простодушно объяснил, что Конституция - это якобы жена цесаревича. Другие повторяли формулу почти дословно.
Офицеры-заговорщики знали, что говорят солдатам. Сергей Петрович Трубецкой, избранный диктатором восстания, и его соратники сознательно использовали популярное в гвардии имя Константина, чтобы поднять полки. О республике и отмене крепостного права солдатам не сказали ни слова. Это была тщательно продуманная манипуляция.
Вот вам и идея просвещения народа. На практике народ, в лице его солдатских представителей, использовали втёмную.
План включал убийство всей семьи Романовых, включая детей. Идея цареубийства обсуждалась в Северном и Южном обществах не один год. Но насколько широко?
Полковник Павел Иванович Пестель в своей «Русской правде» прямо предусматривал, что для установления республики потребуется ликвидация всей правящей династии. На следствии он подтвердил: династия должна быть «истреблена» полностью. Это включало детей Николая Павловича, среди которых был семилетний Александр, будущий Александр II Освободитель.
Кондратий Фёдорович Рылеев на тайных совещаниях у себя на квартире в феврале и ноябре 1825 года прямо ставил вопрос об убийстве всех членов императорской фамилии, проживавших в Зимнем дворце. Каховский, по его собственному признанию, согласился стать исполнителем. Поручик Якубович вызывался лично возглавить штурм дворца.
Историк С. Я. Гессен в работе «Заговор декабристов» приводит показания, где обсуждается, что делать с великими князьями, проживавшими в Варшаве, и с вдовствующей императрицей Марией Фёдоровной.
Конечно, до этого не дошло. Но сама готовность убивать семилетних детей ради политического переустройства плохо вяжется с образом утончённых гуманистов.
Программа Пестеля - это не парламентская республика, а жёсткая диктатура. Когда говорят «декабристы хотели конституции», обычно говорят об умеренном проекте Никиты Михайловича Муравьёва: ограниченная монархия, избирательный ценз, федерация. Это действительно либеральный документ.
Но параллельно существовала «Русская правда» Пестеля, программа Южного общества. И она устроена иначе.
Пестель предусматривал, что после переворота власть переходит к Временному верховному правлению, диктатуре, на срок до десяти лет. Никаких выборов, никакого парламента в эти годы. Любая оппозиция подавляется. Распускаются все сословные структуры, включая казачество. Все народы империи подлежат полной русификации, кроме поляков, которым обещалась автономия в обмен на лояльность.
Для управления страной создавалось «Высочайшее благочиние» - централизованная политическая полиция с правом тайного надзора, ареста и допроса. По описанию самого Пестеля, эта структура должна была быть многочисленнее армии.
Историк Натан Эйдельман в книге «Апостол Сергей» осторожно замечал, что проект Пестеля содержит черты, которые в XX веке получили название тоталитарных. Кто бы пришёл к власти после такого переворота, сказать трудно. Но пасторальная картинка с парламентом и свободой слова к этой программе не имеет отношения.
У Пестеля был отдельный план по «решению еврейского вопроса». Это, пожалуй, самый редко упоминаемый сценарий.
В той же «Русской правде», в разделе о народах империи, Пестель посвящает несколько страниц так называемому еврейскому вопросу. Его рассуждение, если читать без купюр, выглядит так. Евреи, по мысли Пестеля, образуют государство в государстве, не сливаются с христианским населением и потому представляют опасность для будущей русской республики.
Выхода предлагается два. Либо принудительная ассимиляция с полным запретом обрядовой жизни и образования на идише и иврите. Либо, если ассимиляция не удастся, организованное переселение всего еврейского населения империи, около двух миллионов человек, в Малую Азию, где они должны основать собственное государство. Армия численностью около пятидесяти тысяч человек должна сопровождать это переселение.
По тем временам формулировка казалась радикальной даже современникам. Историк В. И. Семевский, которого трудно заподозрить в симпатиях к самодержавию, в начале XX века в журнале «Минувшие годы» назвал этот раздел «Русской правды» позорным пятном на репутации автора.
Большинство декабристов были крепостниками. И своих крестьян не освободили. Вот цифра, которая отрезвляет. Из 121 осуждённого по делу декабристов почти все принадлежали к дворянству. Большинство владело имениями и крепостными душами. По подсчётам историка С. В. Мироненко, среднее имение декабриста насчитывало около 500 крепостных. При этом конкретного действия, которое было в их власти и не требовало никакой революции, многие так и не совершили: они не отпустили своих крестьян на волю. Закон 1803 года о вольных хлебопашцах позволял это сделать.
Иван Дмитриевич Якушкин, искренне желавший освободить своих крестьян, попытался это в 1819 году. Он предложил им свободу, но без земли, на условиях аренды у бывшего помещика. Крестьяне ответили: «Лучше пусть всё остаётся как есть, ваша милость». Условия их не устроили. Якушкин планы оставил, имение сохранил.
Полковник Михаил Сергеевич Лунин, один из самых ярких декабристов, имея около тысячи душ, тоже не предпринимал никаких реальных шагов к освобождению. Сергей Григорьевич Волконский - тысячи душ. Никита Муравьёв - почти полторы тысячи.
Крестьян освободил только один из них, Василий Львович Давыдов, и то лишь в 1820 году, и только дворовых.
Я не понимаю эту странную вещь. Люди, готовые пойти на цареубийство ради абстрактной свободы абстрактного русского народа, не находили в себе сил расстаться с собственными крестьянами. Этот разрыв между словом и делом современники замечали. Карамзин, узнав о восстании, по воспоминаниям дочери, сказал коротко: господа гвардейцы хотели свободы для себя, а не для мужика.
На следствии большинство давало показания на товарищей. Это, наверное, самый болезненный пункт.
Следственная комиссия под руководством В. В. Левашова и А. И. Татищева использовала методы психологического давления, очные ставки, обещания смягчения участи. Физических пыток, в современном понимании, не было — кандалы, плохое питание и одиночное заключение. По меркам XIX века, мягко.
И большая часть арестованных давала развёрнутые показания. Не только на себя, но и на тех, кто не был ещё взят. Трубецкой, не явившийся на площадь, на следствии назвал десятки имён. Пестель, считавшийся самым твёрдым, тоже выдал значительную часть Южного общества. Рылеев писал длинные покаянные письма Николаю I, где упоминал товарищей.
Историк Я. А. Гордин в книге «Мятеж реформаторов» приводит статистику: из 579 человек, привлечённых к следствию. Не многие держались до конца, отказываясь от сколько-нибудь развёрнутых ответов. Среди этих немногих - Лунин, Якубович, отчасти Бестужев-Рюмин.
Это не упрёк. Это констатация. Большинство сломалось не от пыток, а от страха, усталости и осознания провала. Понять их можно. Но миф о монолитном братстве, погибающем с гордо поднятой головой, после знакомства с архивами рассыпается.
Жертвы на Сенатской - это в основном не восставшие, а случайные люди. Официальная цифра, которую дал в 1857 году барон М. А. Корф, составила около 1271 человека убитых на площади. Эту цифру долго принимали на веру, хотя Корф, мягко говоря, был не нейтральным источником.
Современные оценки скромнее. Историк Сергей Мироненко и архивист Татьяна Капустина, работавшие с метрическими книгами петербургских церквей, называют цифры от 200 до 300 человек погибших.
Но самое важное - кто эти люди. Картечные залпы пушек били не только по каре, но и по толпе зевак, сгрудившейся на площади. По набережной Невы, по льду, где собрался любопытствующий народ. Метрические книги Исаакиевского, Андреевского, Адмиралтейского соборов фиксируют среди убитых купеческих жён, мещан, дворовых людей, мальчиков-разносчиков. Случайных горожан, пришедших посмотреть, что творится в центре столицы.
Сами восставшие солдаты погибли в сильно меньшем числе. Декабристы-офицеры, выводившие их на площадь, не погибли вовсе ни один. Это грустная арифметика. Те, кто принимал решения, остались живы. Те, кто исполнял по приказу или просто шёл мимо, заплатили жизнью.
Я долго думала, как обобщить эти разрозненные сюжеты. И вот к чему пришла. Декабристы были первыми. Первыми русскими дворянами, которые вышли против власти не ради придворной интриги, не ради смены конкретного монарха, а ради абстрактной идеи переустройства государства. В этом их подлинный, бесспорный вклад в историю.
Но они были и людьми своего сословия. Образованными, начитанными, храбрыми на поле боя. И одновременно - крепостниками, заговорщиками, готовыми манипулировать солдатами и убивать детей. Носителями утопических проектов, в которых легко угадываются черты будущих диктатур XX века.
В их лагере соседствовали умеренный либерал Никита Муравьёв и жёсткий централист Пестель. Идеалист Лунин и нервный Каховский. Романтик Рылеев и не явившийся на площадь Трубецкой. Это не монолитное движение. Это пёстрый клубок людей с очень разными мотивами.
И ещё одна деталь, на которую я обратила внимание, перечитывая мемуары. Многие из них в Сибири, годы спустя, в письмах и записках сами трезво оценивали себя и события. Якушкин сетовал на политическое легкомыслие. Лунин язвил над собственной молодостью. Никита Муравьёв признавал, что страна была не готова к их проекту, а они - к стране.
В российской исторической памяти декабристы получили статус почти святых. Во многом - благодаря трудам А. И. Герцена, который из лондонского далека создал их канонический образ. Потом - благодаря советской историографии, которой нужны были предвестники революции. Потом - благодаря фильму «Звезда пленительного счастья», после которого образ окончательно утвердился.
Но святых в политике не бывает. И когда мы наблюдаем только глянцевую сторону, мы перестаём учиться у истории. А она учит, в частности, тому, что благородные намерения не отменяют ответственности за бесчестные действия. Что красивые проекты переустройства мира на бумаге часто оборачиваются жестокостью на практике. Что между «свободой для России» и «свободой для своих крестьян» - пропасть, которую заговорщики 1825 года так и не перешли.
Я не пытаюсь доказать, что декабристы - злодеи. Они не злодеи. Они люди. Сложные, противоречивые, во многом трагические. Заслуживающие внимательного чтения, а не идолопоклонства.
А вы как считаете, нужен ли нашему обществу разговор о таких неудобных деталях прошлого? Или удобнее жить с привычными хрестоматийными образами, которые не задают неприятных вопросов?