Анастасия. О культуре и истории

Семьдесят девятый год. На «Мосфильме» заканчивают съёмки фильма, который должен стать первой советской картиной-катастрофой. Горящий самолёт, землетрясение, героический экипаж. Когда чиновники Госкино садятся в просмотровый зал, чтобы принять готовый материал, они готовы к масштабному зрелищу. Они его получат. Но совсем не то. Их потрясёт не пожар на экране и не рушащиеся декорации. Тревогу вызовет сцена совсем другого рода: мужчина и женщина в одной постели. Несколько минут экранного времени, из-за которых фильм чуть не уничтожат...

Летом 1910 года графиня Софья Андреевна Толстая ползала на коленях по полу кабинета мужа, ощупывая каждую половицу. Она искала не драгоценности. Графиня искала бумагу, которая лишала её семью прав на всё литературное наследие Льва Николаевича. И она знала: бумага существует. Мы привыкли видеть в Толстом пророка, добровольно отрекшегося от земных благ. Босой старик в крестьянской рубахе, пашущий поле собственными руками. Образ красивый и даже величественный. Но за ним стояла семейная катастрофа, о масштабах которой обычно предпочитают не говорить...

В феврале 1920 года Марина Цветаева сидела за столом в промёрзшей квартире на Борисоглебском переулке и писала стихи. Рядом, укутанная в три одеяла, дышала во сне её старшая дочь Аля. Младшая, Ирина, в тот самый час умирала от голода в подмосковном приюте. Мать об этом не знала. Или не хотела знать. Это разные вещи, и Цветаева всю жизнь так и не разобралась, какая из них ближе к правде. Борисоглебский переулок, дом шесть. Верхний этаж, почти чердак. Потолки скошенные, окна маленькие, в щелях свистит ветер...

Осенью 1929 года, в квартире на авеню Виктора Гюго, Матильда Феликсовна аккуратно вспорола подкладку старого балетного корсажа. Пальцы её, всё ещё сильные несмотря на пятьдесят семь лет, действовали быстро и точно. Так когда-то, в кулисах Мариинки, она перешнуровывала пуанты между выходами: тридцать секунд, ни движением больше. Между слоями китового уса и выцветшего шёлка она вложила маленький свёрток из папиросной бумаги. Потом замерла, прислушиваясь к шагам на лестнице. Три предмета в тот вечер нашли свои тайники в её парижском жилище...

В декабре 1955 года в нью-йоркском офисе кинокомпании «Двадцатый век Фокс» пахло полированным деревом и табачным дымом. На столе лежала стопка документов в бежевой папке. Женщина по другую сторону стола сидела прямо, сложив руки на коленях. На ней был тёмный шерстяной костюм, никакого декольте, никаких блёсток. Она не улыбалась. Юристы студии переглядывались. Они привыкли к другой Мэрилин: к той, что хохотала, запрокидывая голову, и забывала имена продюсеров. Но эта женщина листала контракт, водя пальцем по строчкам, и задавала вопросы, от которых повисала неловкая тишина...

Октябрь 1573 года. Деревня Кузнечиха под Вологдой, раннее утро. Ещё темно, только восточный край неба начал наливаться мутной синевой, и петух где-то за амбарами молчал, словно тоже не проснулся. Егор...

«Знаешь, за что я его бросила?»: Айседора Дункан сказала это тихо, почти между делом, глядя на бокал дешёвого розового вина в своих руках. Терраса маленького кафе в Ницце, жаркий вечер, запах раскалённого камня и жасмина. Лето 1927 года. Через два месяца она погибнет, но об этом пока не знает никто. Мэри Дести, старая подруга, сидевшая рядом, осторожно поставила чашку на блюдце. За полтора года после гибели Есенина они обходили эту тему кругами, как обходят яму на знакомой дороге. Были вечера, когда Айседора пила слишком много и повторяла его строчки на ломаном русском, путая ударения...

Двадцать девятого мая 1814 года спальня замка Мальмезон пахла розовой водой и камфарой. Жозефина де Богарне лежала с закрытыми глазами, а пальцы её комкали край простыни. Ей шёл пятьдесят первый год, и пневмония убивала её уже третьи сутки...

Свеча горела неровно, огонёк вздрагивал от сквозняка. Лев Николаевич стоял посреди спальни и прислушивался. Три часа ночи. За стеной, в кабинете, кто-то открывал ящики его письменного стола, тихо и торопливо, один за другим...

В лондонской квартире Саломеи Андрониковой на Кенсингтон-Парк-Гарденс среди фотографий стоял один снимок, который она никогда не комментировала. Париж, конец 1920-х. Компания за столиком кафе. Среди лиц, как уверяют биографы, угадывался Маяковский. На все вопросы княжна отвечала одной и той же фразой: «Я плохо помню тех лет». Она прожила девяносто четыре года. Пережила всех своих знаменитых поклонников: Мандельштама, Цветаеву, Ахматову. Дала десятки интервью о Серебряном веке, диктовала записи биографам, отвечала на письма исследователей до самой смерти в 1982 году...

Образ декабриста в массовом сознании сложился ещё в середине XIX века и почти не менялся: благородные офицеры, начитавшиеся французских философов, выходят на площадь, чтобы дать России конституцию. Каторга, верные жёны, кандалы. Романтическая дымка. Но если открыть материалы Следственной комиссии, изданные в советские же годы под редакцией М. Н. Покровского, мемуары современников и работы серьёзных историков, от М. В. Нечкиной до Я. А. Гордина и Н. Я. Эйдельмана, картина становится сложнее. И, прямо скажем, неудобнее...

Когда журналисты спрашивали Марину Александрову о роли Екатерины II, она обычно отвечала коротко. Шутила про корсет. Хвалила гримёров. О настоящей работе говорила редко. А работа была огромной. И большую её часть актриса делала вне съёмочной площадки, без камер, без партнёров, без свидетелей. Дома она тоже об этом почти не рассказывала, хотя её муж, телережиссёр Андрей Болтенко, прекрасно понимал, каково это - готовиться к серьёзной роли. Сериал «Екатерина» стартовал в 2014 году. Потом был «Екатерина...