Он стоял на пороге квартиры на Раухенштайнгассе, держа в руках потрёпанную папку с нотами и картонный чемоданчик. Двадцать четыре года, круглое курносое лицо, глаза цвета остывшего чая. Моцарт посмотрел на него сверху вниз, потом улыбнулся той самой своей быстрой улыбкой, от которой, как писала жена, у окружающих становилось легче на душе.
«Входите, Зюсмайр. Считайте, что теперь этот дом и ваш тоже».
Эту фразу он произнёс весной 1791 года. Через семь месяцев он будет умирать в той же квартире, а над его постелью будет сидеть именно этот молодой человек. И будет что-то записывать в тетрадь. Но мы забегаем вперёд.
Чтобы понять, как Моцарт сам привёл в свой дом собственную гибель, надо представить себе Вену той весны. Город задыхался от влажной жары уже в мае. На улицах пахло конским навозом, цветущей липой и дешёвыми духами, которыми торговали у собора Святого Стефана. В придворных кругах шептались, что император Леопольд холоден к музыке. Заказы сократились. Былая слава «чудесного мальчика» стёрлась, как надпись на мокром песке.
Моцарту шёл тридцать пятый год. Он был худ, невысок, быстр в движениях. Носил парики, но под ними его собственные волосы редели. Работал он теперь не в изящном кабинете, а на краешке стола в гостиной, где жена латала чулки, а старший сын, пятилетний Карл, строил из кубиков крепость. Денег не было. Точнее, они были, но утекали быстрее, чем приходили. Констанца болела. Её беда называлась трудно произносимым словом «язвы на ногах», и лечить её приходилось на водах в Бадене, маленьком курортном городке под Веной. Поездки стоили дорого. Жизнь в Бадене стоила ещё дороже. А главное, они отнимали у неё мужа, который оставался в Вене работать.
И вот в эту квартиру, в эту жизнь, в эту семью из четырёх человек, весной 1791 года входит Франц Ксавер Зюсмайр. О его биографии до встречи с Моцартом известно немного. Родился в верхнеавстрийском городке Швандорфе 20 июля 1766 года. Сын школьного учителя и регента хора. Учился в монастырской школе бенедиктинцев, там же освоил орган, скрипку, пение. В Вене появился в конце 1780-х, брал уроки у Антонио Сальери, что в будущем породит немало ироничных совпадений.
К Моцарту он пришёл, имея уже определённую репутацию. Умелый переписчик. Хороший, хотя и не выдающийся композитор. Покладистый. Услужливый. Готов работать за небольшие деньги и стол. Моцарту нужен был именно такой человек.
Тот год обрушил на него поток заказов. Опера «Милосердие Тита» для коронации в Праге. «Волшебная флейта» для театра Шиканедера. Кантаты, арии, переложения. И ещё одно, странное, обросшее слухами дело: Реквием по заказу неизвестного лица, доставленный через молчаливого посредника в сером плаще.
В одиночку вытянуть всё было невозможно. И Моцарт взял помощника. Помощник оказался ласков, умел схватывать стиль учителя с одного наигранного такта, угадывал желания Констанцы, играл с детьми на полу. Через месяц Зюсмайр стал незаменим. Через два он стал почти членом семьи. А ещё через три месяца он уедет вместе с Констанцей в Баден. Без Моцарта.
Я попробую описать Баден того времени. Маленький городок среди виноградников. Дома под черепицей. Источник с горячей серной водой, от которой пахнет тухлым яйцом и пользой. Узкие улочки, аптеки, лавки с белыми булками. И прогулочные тропы в лесах, где дамы в соломенных шляпах гуляют под руку с офицерами или мужьями.
Моцарт снял для жены комнаты в доме одного школьного учителя по фамилии Штолль. Недорого, прилично, рядом с источниками. С Констанцей поехал Зюсмайр, чтобы помогать ей. Подавать мокрые компрессы. Переписывать мужу письма. Читать вслух книги. Сопровождать на прогулках, ибо одинокой женщине показываться на водах без спутника было неприлично. Моцарт остался в Вене. Работал. Ездил к жене, когда мог.
Письма его того лета сохранились. Их читать страшно и стыдно, будто подглядываешь в дверную щель. Шутливые, нежные, умоляющие. Он называет Констанцу самыми ласковыми прозвищами, придумывает смешные стишки, передаёт поклоны «нашему милому Зюсмайру», просит её «не бегать слишком быстро по мокрым дорожкам» и «беречь себя, моя Штанцерль». В одном из писем от 6 июля он пишет странную фразу. Просит жену «быть осторожной». И добавляет: «ты знаешь, о чём я».
Что хотел сказать никто теперь не скажет с полной уверенностью. Но спустя двадцать дней, 26 июля 1791 года, Констанца родила сына. Мальчика назвали Франц Ксавер Вольфганг. Франц Ксавер. Как учителя-наставника. Как Зюсмайра.
Можно было бы, конечно, считать это совпадением. Имя распространённое, католический святой, к тому же сам Моцарт в крещении носил имя Иоганн Хризостом Вольфганг Теофил. Однако уже современники подняли бровь. А потом её подняли историки. Есть письмо, в котором Констанца много лет спустя, уже будучи замужем за датским дипломатом Ниссеном, просит сжечь всю её переписку с Зюсмайром. Просит настойчиво. Сам Зюсмайр переписку уничтожил ещё раньше, в 1801 году, незадолго до собственной смерти.
Есть портрет младшего сына, того самого Франца Ксавера Вольфганга Моцарта, выросшего в Львове и ставшего пианистом средней руки. Портрет интересный. Люди, видевшие и отца и предполагаемого отца, отмечали: мальчик не похож ни на одного, ни на другого полностью. Но в чертах есть что-то от обоих. И есть факт простой и упрямый. Когда Моцарт умер, Зюсмайр не женился на его вдове. Он исчез из её жизни быстро, почти грубо. Уехал. Писал оперы, неплохие. Стал капельмейстером Национального театра. Умер молодым, в тридцать семь, от чахотки или чего-то похожего. А Констанца, выждав, вышла замуж за другого. И прожила с ним тихую, почтенную жизнь до глубокой старости.
Но вернёмся в 1791 год. В осень. Моцарт в сентябре уехал в Прагу, на коронацию, там ставили «Милосердие Тита». Вернулся в Вену усталый, бледный, с дрожью в руках. На премьере «Волшебной флейты» 30 сентября он дирижировал оркестром сам. Зюсмайр сидел за клавесином. По свидетельству Шиканедера, в какой-то момент Моцарт обернулся на ученика и посмотрел на него долгим, нечитаемым взглядом. Потом отвернулся и продолжил дирижировать. Что он знал? Чего не знал? Что подозревал?
Письма его того октября пронизаны странным, сумеречным тоном. Он жалуется Констанце на «серого посланника», заказавшего Реквием. Пишет, что чувствует: эта заупокойная месса пишется для него самого. Не для безымянного мертвеца, для которого её заказал неизвестный, а для него, Моцарта.
Мы теперь знаем, что заказчик был не абы кто, а граф Франц фон Вальзегг-Штуппах, который хотел выдать Реквием за собственное сочинение, посвящённое умершей молодой жене. Обычный аристократический обман. Но Моцарту в его состоянии казалось иначе. Он работал над Реквиемом день и ночь. Рядом неотлучно сидел Зюсмайр. Учитель диктовал, ученик записывал. Учитель проигрывал пассажи, ученик уточнял инструментовку. Потом учитель отставлял перо, держался за голову и тихо говорил: «Нет, дальше сам».
И ученик дописывал. По черновикам. По памяти. По негромко напетым фразам умирающего человека, который, возможно, смотрел на него и думал: «Это его ребёнок спит сейчас в колыбели. И моя жена по ночам думает не обо мне».
20 ноября Моцарт слёг окончательно. Симптомы описаны современниками: отёки, начавшиеся с ног и поднимавшиеся выше, сыпь, жар, рвота, невыносимые боли в суставах. Руки распухли так, что он не мог держать перо. Тело так болело, что ему трудно было поворачиваться на постели. Врачи того времени не знали, что с ним. Поставили диагноз «острая просовидная лихорадка», что по сути было просто описанием одного из внешних признаков. Лечили кровопусканиями, холодными компрессами. Только хуже делали.
Позднейшие историки перебрали десятки версий. Ревматическая лихорадка. Стрептококковая инфекция. Почечная недостаточность. Отравление ртутью. Отравление сулемой. Отравление свинцом из посуды. Трихинеллёз от плохой свинины. Уремия. И, конечно, классическая версия: яд.
Именно отсюда и пошла вся дальнейшая легенда. Отравил Сальери. Отравили масоны. Отравил неизвестный ревнивец. Но мне интересно, что про Зюсмайра в этом списке долго молчали. Оно и понятно: он был ученик, молоденький, свой. Кто на такого подумает?
А если уж так, он единственный из всех имел круглосуточный доступ к пище, питью, лекарствам умирающего. Он приносил чай. Он подавал пилюли. Он разводил порошки. Он оставался рядом, когда Констанца выходила кормить младенца или просто плакать в соседнюю комнату. И у него был мотив. Два мотива. Женщина, с которой он уже, по-видимому, связал себя куда теснее, чем дозволено ученику. И Реквием, огромный денежный заказ, который после смерти учителя оказывался в его руках.
Я не обвиняю его в убийстве в прямом смысле. Я не судья. Медицинская наука XVIII века была такова, что от любой серьёзной инфекции умирали в мучениях, и Моцарт мог умереть своей смертью. Страшной, ранней, несправедливой, но своей. Но вот что я хочу сказать вам, если вы дочитали до этого места. Есть такое старое слово «убить». Оно не всегда о том, что «влить яду». Иногда убить есть понимание подорвать силы. Подточить изнутри. Лишить воздуха, который нужен для жизни человека его склада. Моцарт жил музыкой и любовью. Музыкой к звуку, любовью к Констанце. Это было его дыхание. Осенью 1791 года у него отняли Констанцу.
Я вам опишу сцену. Начало декабря. Квартира на Раухенштайнгассе. В комнате умирающего пахнет камфорой, горячим вином с пряностями, которое прописали врачи, и чем-то кислым, чем пахнет в комнатах, где давно лежит больной.
Моцарт попросил принести ему черновики Реквиема. Зюсмайр принёс. Вместе они разбирали «Lacrimosa», слёзная часть, ту самую, про плачущий день. Моцарт пропел несколько тактов, остановился, закашлялся. Взял Зюсмайра за руку и, как вспоминала позднее сестра Констанцы Софи Хайбль, находившаяся при этом, заплакал.
«Разве я не говорил тебе, что пишу этот Реквием для себя?». Зюсмайр, по свидетельству той же Софи, молчал. Сидел прямо, губы сжаты, лицо неподвижное. Потом отвёл глаза.
Что он чувствовал в ту минуту, не знает никто. Жалость? Стыд? Облегчение? Страх? Может быть, всё сразу, как бывает, когда человек смотрит на то, что случилось его виной, и одновременно хочет, чтобы это скорее закончилось.
Моцарт умер 5 декабря 1791 года, около часа ночи. Ему было тридцать пять лет, десять месяцев и девятнадцать дней. Зюсмайр стоял у постели. Констанца лежала в соседней комнате, закрыв голову подушкой, и не могла подойти к мужу. Потом её, кажется, пришлось уводить силой в дом сестры, потому что она билась в такой истерике, что боялись за её разум.
Похороны были бедные. Не нищенские, как говорит популярная легенда, но скромные. Моцарта похоронили в общей могиле третьего разряда на кладбище Святого Маркса. Точное место его захоронения неизвестно до сих пор. Зюсмайра на похоронах не было. Констанцы тоже: её не пустили, она была слишком слаба.
Теперь о Реквиеме. Это тоже часть истории, и часть, если вдуматься, ужасная. Констанца, оставшись без мужа, без денег, с двумя детьми на руках, сообразила быстро. Если граф Вальзегг не получит заказанную мессу, он потребует назад аванс. А аванс был потрачен ещё на лекарства и на Баден. А мессу надо дописать. Она обратилась сначала к Йозефу Эйблеру, способному композитору, другу Моцарта. Он взялся, но быстро бросил. Не справился. А может, побоялся чужой тени.
Тогда она отдала партитуру Зюсмайру. Зюсмайр взялся. И в течение зимы 1791 года и весны 1792 года завершил Реквием. Он дописал оркестровку части готовых фрагментов. Он по черновикам и, по его словам, по запомнившимся ему устным указаниям Моцарта сочинил «Sanctus», «Benedictus» и «Agnus Dei». Он соединил всё в единое целое. Затем поддельным почерком, имитируя руку учителя, переписал всю партитуру набело, чтобы заказчик не догадался.
Граф Вальзегг получил свой Реквием. Выдал его за своё произведение. Был счастлив. А Зюсмайр получил гонорар, долю которого отдал Констанце. Таким было завершение истории этих троих людей. Учитель умер. Ученик дописал партитуру. Жена рассчиталась с долгами. Всё сошлось будто по нотам.
Но история на этом не закончилась. Зюсмайр уехал из Вены в провинцию, потом вернулся, был назначен капельмейстером немецкой оперы при Национальном театре. Сочинял оперы, балеты. Ни одна не пережила своего времени. Он пил. У него сделалась чахотка. Умер 17 сентября 1803 года, тридцати семи лет от роду. Незадолго до смерти уничтожил все бумаги, в том числе переписку с Констанцей.
Что он сжёг в печке той осенью, мы уже не узнаем. Констанца после смерти мужа выжила удивительно. Из убитой горем вдовы она превратилась в энергичную деловую женщину. Разбирала архив Моцарта. Издавала его сочинения. Добивалась пенсии у императора. Собирала материалы для биографии. В 1809 году вышла замуж за датского дипломата Георга Николауса Ниссена, и тот написал первую серьёзную биографию её первого мужа, пользуясь её рассказами.
В этой биографии имя Зюсмайра упоминается сухо, сдержанно, как имя одного из учеников. Без тепла, без ненависти. Будто мимоходом. Констанца пережила Моцарта на пятьдесят один год. Умерла в 1842 году, в Зальцбурге, восьмидесяти лет. Младший её сын, тот самый Франц Ксавер Вольфганг, прожил жизнь тихую и неяркую. Был пианистом, давал уроки, жил в Львове, потом в Вене. Так и не женился. Так и не имел детей. Умер в 1844 году, через два года после матери. С ним прервался род Моцартов.
Остаётся один вопрос. Самый главный. Знал ли Моцарт? Думаю, да. Думаю, знал или догадывался. Он был слишком наблюдателен, слишком умён и слишком хорошо чувствовал музыку человеческих отношений, чтобы не услышать того, что играло у него дома, за закрытой дверью, в полтона ниже обычного.
Вот почему письма его того лета так странны. Вот почему он называет Зюсмайра в них с непонятной для нас настойчивостью «милым», «хорошим», «нашим», будто уговаривает себя. Вот почему он смотрит на ученика долгим взглядом на премьере «Флейты». Вот почему в бреду он просит Констанцу «быть осторожной». Он знал. И он ничего не сделал.
Почему? На это у меня нет документированного ответа. Только догадка, которая приходит всякому, кто долго смотрит на эту историю. Моцарт был человеком, у которого слишком мало было сил на быт. Он всё отдавал музыке. На жизнь ему оставались крохи. Он обожал Констанцу, обожал без памяти, и представить, что жена ему изменила, было выше его сил. Так надо было не представлять. Не знать. Не видеть того, что видишь. А Зюсмайр был нужен. Без него не написать «Флейту», не закончить «Тита», не поднять Реквием. Без него не будет денег. Без него Констанца на водах одна, что ещё хуже.
И Моцарт смолчал. Закрыл глаза. Оставил всё как есть. А внутри что-то треснуло. И рана эта, невидимая, немая, может быть, сделала его тело беззащитнее перед любой заразой, которую носили по Вене в ту осень. Защитные силы человека ведь держатся не только на хорошем питании. Они держатся на ощущении, что у тебя есть за что держаться. У него оставалась только музыка.
В зальцбургском музее Моцартеум лежит под стеклом один любопытный предмет. Клочок нотной бумаги, последние такты «Lacrimosa», написанные рукой Моцарта. Дальше идёт рука Зюсмайра. Если всмотреться, видно, как меняется почерк. Крупный, нервный, летящий переходит в мелкий, аккуратный, старательный. Учитель обрывается на полуслове. Ученик подхватывает и ведёт дальше.
Смотришь на эту страницу и понимаешь: вся история умещается тут, в одном перегибе линии. Кто-то написал, кого-то больше нет, а музыка всё-таки дописана, и люди будут слушать её двести с лишним лет, не зная, что за этими тактами стоит женщина с больными ногами на водах в Бадене, и молодой человек с круглым лицом, и ласковая улыбка человека, сказавшего: «Считайте, что теперь этот дом и ваш тоже».
Он сам его привёл. Сам открыл ему дверь. Сам усадил за свой рабочий стол. Сам положил в руки партитуру. В этом, может быть, и есть самая страшная часть истории. Не в яде, которого, скорее всего, и не было. Не в измене, которая случается чаще, чем нам кажется. А в том, что беда очень часто входит в нашу жизнь не через взлом, а через открытую нами же самими дверь. И пахнет она не серой, а обычными дешёвыми духами из лавки у Святого Стефана. И называется обычным именем. И улыбается так, что хочется доверять. Как вам такая история, дорогой читатель?