Октябрь 1614 года. Москва ещё не оправилась от Смуты: дома стоят с заколоченными окнами, кое-где чернеют пепелища, на Арбате торгуют с трёх лавок вместо тридцати. Сырой ветер несёт с реки запах гнилой листвы и дыма. У Серпуховских ворот собирается толпа. Тихо, вполголоса. Посмотреть, как будут вешать мальчика. Ему нет ещё и четырёх лет.
Русские летописи об этом дне пишут скупо. Две строчки, не больше: «Ивашка же Маринкин повешен бысть». Иностранцы, оказавшиеся в те недели в Москве, оставили подробнее. И от их записей спустя четыре века становится не по себе.
Это история о том, как молодое государство избавилось от ребёнка. И о его матери, носившей когда-то корону московской царицы. Единственной коронованной русской царицы за всю историю до Петра.
Её звали Марина. Дома, в Самборе, её звали Марысей. В замке её отца всегда пахло воском, сыростью и псами. Ежи Мнишек, сандомирский воевода, жил на широкую ногу и жил в долг одновременно. Приёмы на тридцать персон. Охоты с доезжачими. Польские пиры, где гости из Кракова засыпали на скамьях до рассвета. Денег при этом не хватало. Долги росли. Замок требовал ремонта, младшая дочь требовала приданого, а в сундуке лежали только красивые гербовые грамоты.
Марина была младшей. Ей шёл восемнадцатый год, когда в дом приехал странный молодой человек. Худой, невысокого роста, со смуглым лицом и тёмными, быстрыми глазами. Он представлялся сыном Ивана Грозного, чудом спасённым царевичем Дмитрием.
В то, что он настоящий сын царя, в Польше всерьёз не верил никто. И никто не торопился это опровергать. Его покровителем стал Адам Вишневецкий, потом сам Ежи Мнишек. В Самборе молодого человека принимали как гостя. Марина видела его каждый день: за обедом, в саду, в тёмной замковой часовне, где он подолгу стоял на коленях, прижимая ко лбу медный крестик.
Она была образована. Читала по-латыни, писала складно, играла на клавикордах. И она была честолюбива. Стать женой воеводы или князя ей казалось мало. А тут сын царя. Пусть сомнительный. Пусть авантюрист без денег и войска. Но за ним стояло громкое имя и огромная страна, которую он обещал положить к её ногам. Отец подписал с «царевичем» контракт. В случае успеха дочь получает в вотчину Новгород и Псков. Сам воевода берёт миллион злотых и Северскую землю. Документ был составлен как брачный. По сути он был торговым. Марина согласилась.
В ноябре 1605 года, в Кракове, при польском короле Сигизмунде, Марина обвенчалась с тем, кого теперь вся Европа называла царём Дмитрием. Венчание было заочным. Жених в это время воевал, шёл на Москву. За него у алтаря стоял доверенный посол, коронный дьяк Афанасий Власьев. Когда священник спросил Марину, не давала ли она обещания другому, она ответила: «Если бы давала, не стояла бы здесь». Голос её, по свидетельству хроникёра, был ровным.
Ей было семнадцать. Через полгода Лжедмитрий занял Москву. Бояре целовали ему крест. Годуновы были убиты, юного царя Фёдора задушили в Кремле. Страна, уставшая от голодных лет правления Бориса, принимала «истинного царевича» с облегчением и надеждой.
Марина выехала из Самбора в роскошном свадебном поезде. Двести карет. Двадцать повозок с приданым. Четыре тысячи человек свиты. Впереди несли иконы. За иконами шли польские вельможи, за вельможами её дамы, за дамами музыканты, псари, повара и врачи. Въехав в Москву в мае 1606 года, она, по рассказу одного из сопровождавших, плакала в карете. От крика толпы, глазевшей на неё. От нерусских лиц вокруг. От того, что пахло не так, как дома.
Восьмого мая её обвенчали с Дмитрием по православному обряду, хотя сама она православия так и не приняла. В тот же день её короновали. Она стала царицей всея Руси.
А через восемь дней всё кончилось. На рассвете семнадцатого мая 1606 года заговорщики во главе с Василием Шуйским ворвались в Кремль. Москва гудела: «Поляки царя убивают!» Этот крик, пущенный нарочно, поднял горожан на погром. Сначала вырезали поляков в их подворьях. Потом добрались до царя. Лжедмитрия выволокли из палат и убили. Тело его три дня лежало на Красной площади. Потом сожгли, прах смешали с порохом и выстрелили из пушки в сторону Польши. Чтобы и праха не осталось.
Марине было восемнадцать. Её не тронули: слишком громкое имя, слишком свежая связь с Речью Посполитой, у которой была армия и король-двоюродный брат. Её взяли под стражу и увезли в Ярославль, потом в другие северные города. Год она провела в плену. В маленьких тёмных избах, где пахло луком и дымом. Ела чёрный хлеб. Носила русские одежды, потому что её польские платья истрепались и не годились на русский мороз.
В 1608 году её обменяли. Польша выдала русских пленных. Россия отпустила Мнишеков домой. Отец и Марина тронулись в обратный путь через Тверь, Торопец, Смоленск. Они не доехали. Под Тушино, в двенадцати верстах от Москвы, их встретили посланцы нового самозванца. Он называл себя спасшимся Дмитрием. Снова. Марину привезли к нему в тушинский лагерь. Она вошла в шатёр, посмотрела на человека, сидевшего на раскладном троне, и «узнала» его. Это был не он.
Лжедмитрий Второй, «тушинский вор», был другого роста, другого сложения, другого лица. Польские паны, стоявшие за ним, и русские бояре, ему присягнувшие, ждали, что она скажет. От её слов зависело всё. Статус самозванца. Движение войск. Судьба страны.
Она сказала: «Это мой муж».
Почему? Историки спорят до сих пор. Одни считают, что Марина уже ни во что не верила и просто играла ту роль, которую позволяла ей жизнь. Другие думают, что в её честолюбии корона значила больше, чем правда. Третьи видят в ней раздавленного человека, выбирающего между бесславным возвращением в Самбор и ещё одним, пусть призрачным, шансом на трон.
У каждой версии свои аргументы.
В тушинском лагере, среди шатров, грязи, польской брани и бряцания оружием, она прожила почти два года. Оттуда бежала в Калугу, когда лагерь рухнул. В Калуге жила как царица в миниатюре: двор, свита, бояре, привезённые из Москвы. Ходила к литургии в плаще из чёрного бархата, потому что траур стал её постоянной одеждой. По кому траур, она уже и сама не знала.
И первый раз забеременела. Мальчика она назвала Иваном. Он родился в Калуге, в январе 1611 года. Его отца уже не было в живых. Лжедмитрия Второго убил татарский князь Пётр Урусов в декабре 1610-го, отомстив за казнённого брата. Тело привезли в Калугу на санях. Марина, по свидетельству современников, выбежала простоволосая, рвала на себе одежду, кричала на морозе так, что бояре с трудом увели её обратно во дворец.
Через три недели она родила. Ребёнок родился слабым, но выжил. Его крестили по православному обряду, хотя сама Марина оставалась католичкой. Мальчику дали имя деда. Имя грозного царя, на которое так долго опирались самозванцы.
Маленький Иван. Сторонники сразу стали называть его царевичем. Полки калужских казаков, тушинцы, остатки войск убитого «вора», все они целовали крест новому претенденту. Ребёнку, только что перерезавшему пуповину, присягали как возможному царю всея Руси.
У него было два защитника: мать и атаман. Атамана звали Иван Заруцкий. Казак, донец, когда-то служивший Болотникову, потом Лжедмитрию Второму. Сильный, властный, циничный человек с тяжёлым взглядом и шрамом на скуле. После гибели «вора» он стал фактическим хозяином Калуги и всего юго-востока страны. И очень скоро стал любовником Марины.
Она ему поверила. Или сделала вид, что поверила. В 1611 году у неё не оставалось большого выбора: на севере поляки, на юге степь, в центре собиралось ополчение Минина и Пожарского. Нужен был защитник с саблей, а не титулованный муж с печатью.
С Заруцким они бежали на юг. Следующие три года ребёнок провёл в сёдлах, в телегах, в чужих домах. Из Калуги в Тулу. Из Тулы в Епифань. Оттуда на Дон, к казакам. Потом в Астрахань. В Астрахани Заруцкий пытался создать своё государство. Поднять ногайцев и казаков, договориться с персами. Он рассылал грамоты от имени «царевича Ивана Дмитриевича». Имя мальчика, двух, потом трёх лет от роду, стояло на бумагах, которые отправляли во все стороны. К шаху в Исфахан. К донским станицам. К польскому королю. К запорожцам.
Ребёнок в это время учился ходить. Учился говорить. Боялся темноты. Плакал, когда мать уходила из комнаты. Любил смотреть, как падает снег на чёрную воду Волги, и тянул к окну маленькую ладонь.
Он, конечно, не понимал, что стал знаменем восстания. Что за каждой бумагой с его именем стоит ещё одна пролитая кровь. Что в Москве его уже ненавидят и стыдятся одновременно.
В Москве тем временем началась новая династия. Земский собор в феврале 1613 года избрал на царство Михаила Фёдоровича Романова, шестнадцатилетнего мальчика, внучатого племянника первой жены Ивана Грозного. Юный царь сел на трон, не имевший твёрдой опоры. Страна разорена. Казна пуста. На юге чужая царица с чужим мальчиком, которого тоже называют законным наследником.
Пока жив этот мальчик, ни один Романов не мог спать спокойно. Астраханцы взбунтовались против Заруцкого в мае 1614 года. Против жестокости его казаков, против его польских привычек, против чужой панны, забиравшей себе лучшее. Атаман, Марина и ребёнок бежали. На стругах, по Волге, вниз к Каспию, потом вверх по Яику, нынешнему Уралу, в надежде уйти в степь к ногайцам.
Их настигли стрельцы царя Михаила. Двадцать пятого июня 1614 года, у Медвежьего острова на Яике, их взяли. Заруцкого скрутили первыми. Марину с ребёнком следом. Её кричащий, цепляющийся за шею мальчик бил ногами стрельца, который тянул его из материнских рук.
Сыну Марины Мнишек было три года и пять месяцев. Их повезли в Москву через Казань, по Волге, под усиленной стражей. Ехали медленно. Дороги были плохи, а пленников хотели доставить живыми. На каждой переправе их разглядывала толпа. Кто с жалостью. Кто с ненавистью. Кто с любопытством, как диких зверей, которых везут на ярмарку. В Москву их привезли в конце июля 1614 года.
Дальше источники расходятся. Русские летописи осторожны и скупы. Иностранные свидетели подробнее.
Один из них, голландский купец Элиас Геркман, оказался в те дни в Москве. Его рассказ, записанный и изданный через несколько лет, считается сегодня наиболее достоверным. Подтверждают его и шведские документы, и донесения польских послов. По словам Геркмана, казни состоялись поздней осенью 1614 года, в октябре или ноябре.
Заруцкого посадили на кол. Смерть мучительная, медленная. Его казнили публично, в назидание всем, кто думал бунтовать против новой династии. Говорят, он, уже поднятый на кол, был в сознании ещё несколько часов. Что он говорил в эти часы, не записал никто.
Марину увезли в Коломну. В одну из башен Коломенского кремля, которую с тех пор так и называют, Маринкиной. Там её, по одним источникам, удушили. По другим, она умерла сама, от тоски и холода, в том же 1614 году или в начале 1615-го. Точной даты её смерти не знает никто. Могила её неизвестна. А ребёнка повесили. Геркман пишет так.
Мальчика привели к Серпуховским воротам. С ним была нянька или одна из женщин Марининой свиты, оставшаяся при нём в Москве. Он плакал и спрашивал, куда его ведут. Ему, возможно, сказали, что к матери. Он был легко одет. Осенний день, сырой ветер, туман с реки, листва по щиколотку. У ворот стоял помост. Петлю надели ему на шею. Мальчик был мал и лёгок. Вес его тела не затянул узел. Петля держала его, но не душила сразу, как бывает со взрослым. Он умирал долго. Несколько часов. Сначала от холода. Потом от удушья, когда ослабел и повис всей своей крохотной тяжестью. Толпа смотрела молча. Никто не подошёл.
Это, пожалуй, самое страшное место во всей русской истории семнадцатого века. И самое тихое. О нём не писали иконы. Не слагали былин. Не ставили крестов на помин души. Его попросту забыли. На несколько столетий.
Зачем его казнили? Взрослые объяснения звучали так. Пока жив этот ребёнок, всегда найдутся казаки, поляки, татары, ногайцы, которые поднимут его имя на знамя. Его прозвище в народе уже сложилось. Ворёнок. Сын вора. Но «вором» называли и его мнимого отца. На этой памяти стояли две волны самозванчества, которые едва не стоили стране существования. Новая династия не могла позволить себе третьей.
В решении, по преданию, участвовал Земский собор. Бояре спорили. Шестнадцатилетний Михаил Фёдорович подписал приговор. Его отец, митрополит Филарет, в это время ещё сидел в польском плену и прямого влияния оказать не мог. Самый жёсткий голос, по словам историков, был у Ивана Никитича Романова, дяди царя. Им нужна была точка. Казнь ребёнка эту точку ставила. У них была своя логика. Логика государства. Но логика государства в таких случаях всегда чужая. Она не знает веса трёхлетнего тела. Не знает, как оно болтается на осеннем ветру, пока внизу стоит толпа, которая тоже молчит.
Молчание толпы у Серпуховских ворот, думаю, было не равнодушным. Оно было испуганным. Потому что каждый в этой толпе понимал: если так можно с ребёнком, то можно с кем угодно.
И все помнили, какой длинной была Смута. Марину тоже забыли. Но иначе. В Коломне, в той самой Маринкиной башне, до сих пор водят экскурсии. Рассказывают, что её там замуровали живьём. Что она прокляла весь род Романовых. Что обернулась сорокой и улетела через окно. Что ночами в башне слышны её шаги.
Ни одно из этих преданий не подтверждено источниками. Но все они это способ уложить её историю в сказку. Колдунья. Ведьма. Чужая. Женщина, которая сама виновата в своей судьбе. Так удобнее.
Неудобное объяснение звучит иначе. Была девочка из Самбора, выданная замуж за авантюриста по контракту, подписанному её отцом. Она поверила в свою роль. Потеряла первого мужа через восемь дней после коронации. Провела год в северной ссылке, где ели чёрный хлеб и мёрзли в избах. «Узнала» второго «мужа», потому что другого выхода у неё не было. Родила ребёнка в тридцатиградусный январский мороз, в городе, где только что убили её второго спутника. Связалась с атаманом, потому что атаман мог защитить её сына. Три года скиталась с ним по югу страны. Смотрела, как её сына вырывают из её рук на берегу Яика, и знала, куда его везут.
В её истории много цинизма, много фальши, много очень неприятных выборов. В ней нет ни одного выбора, который избавил бы её сына от петли у Серпуховских ворот. Как только она первый раз в тушинском шатре сказала: «Это мой муж», петля уже была сплетена. Нужно было только дождаться, когда ребёнок родится и дорастёт до того возраста, когда государству удобно будет его повесить. От мальчика не осталось почти ничего. Ни портретов. Ни личных вещей. Ни могилы.
Тело его, по разным свидетельствам, сбросили в безымянную яму где-то за городом. В хрониках он прошёл как «Ворёнок», и под этим прозвищем вошёл в русскую историю. Под этим прозвищем его знают и школьные учебники. Имя у него было. Иван Дмитриевич. Правнук королей, если считать по бумагам отца. Внук воеводы, если считать по матери. Просто Иван, сын Марины, если считать по правде.
У этого Ивана, если бы он выжил, сейчас была бы династия. Или хотя бы гробница в Архангельском соборе Кремля, рядом с другими царевичами. Или хотя бы крест на каком-нибудь погосте, к которому однажды кто-нибудь положил бы цветок.
Ничего этого нет. Есть записи голландского купца Геркмана. Есть легенда о Маринкиной башне. Есть две строчки в Новом летописце. Есть имя-прозвище, которым его звали при жизни. Всё. И есть одна странная мысль, которая приходит, когда читаешь об этом поздним вечером, за остывшей чашкой чая.
Мы привыкли считать, что Смута кончилась в 1613 году. Избрание Михаила Романова. Новая династия. Возрождение страны. В учебниках нарисована ровная линия: вот кончилась беда, вот началась нормальная жизнь.
Это правда только отчасти. Смута кончилась осенним днём 1614 года, у Серпуховских ворот. Когда на верёвке, спущенной с наспех сколоченного помоста, медленно затих маленький мальчик в лёгкой одежде, у которого не было никакой собственной вины. Кроме той, что он был сыном своей матери.
В тот день и началась новая Россия. Романовская. Выстроенная, в том числе, на этом.
О нём не любят вспоминать. Но не забывают.
Четыреста лет памяти. А как думаете вы?
Спасибо, что прочитали до конца.