«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 22
Митрич, который сидел на облучке и не был ранен, потому что во время нападения замер, словно соляной столб – ни рукой, ни ногой не двинул, даже дыхание затаил, – когда лихие люди скрылись в лесу и стук копыт затих вдали, осторожно слез на землю. Ноги у него дрожали – от холода, пронизывающего до костей, от страха, который никак не отпускал, от старости, которая давно сделала своё дело.
Увидев лежащего на земле барина, он ахнул, прижал руки к груди, потом трижды широко перекрестился, глядя на серое, низкое небо, и прошептал:
– Господи, помяни раба Твоего Николая во Царствии Твоем!
Потом кучер заметил Филимона, лежащего без движения. Выглядел он жутко: голова разбита, лицо залито кровью, которая уже застыла на морозе и почернела, превратившись в тёмную корку. Поначалу Митрич подумал даже, что и старый лакей отдал Богу душу – так неподвижно он лежал, раскинув руки в стороны. Но, присмотревшись, заметил, как у того поднимается и опускается грудь, а изо рта исходят слабые струйки пара – дыхание было редким, но ровным.
– Живой, ну слава тебе, Господи! – и снова перекрестился, вздохнув с облегчением.
Однако подходить к Филимону не стал, потому как не знал, чего с ним делать. В голове Митрича мелькали обрывки мыслей: то ли перевязывать, то ли водой отпоить, то ли просто не трогать, чтобы не повредить чего. В этот момент из-за деревьев, осторожно ступая по снегу, вышел второй лакей – молодой Прокоп. Он появился не сразу, словно вынырнул из леса: сначала показалась его русая всклокоченная голова, потом плечи, потом он весь выбрался на дорогу. С виду он показался Митричу целым и невредимым, только грязный был – полушубок в снегу, лицо чумазое, руки красные, но не от крови, а от холода.
«Видать, на земле поваляться успел, – подумал кучер. – По какой-то надобности. А может, просто от страха завалился, чтобы уцелеть».
Прокоп подошёл к графу, остановился, поглядел на него долгим, невидящим взглядом. Потом опустился на колени прямо в снег и горько заплакал – не тихо, как плачут взрослые мужчины, сдерживая себя, а по-детски, навзрыд, вытирая лицо рукавом и размазывая грязь по щекам.
– Что нам теперь делать, дяденька? – спросил он, всхлипывая. – Эти изверги… барина нашего извели совсем… Как же мы без него? Как же нам теперь быть?
Голос его срывался, он говорил быстро, захлёбываясь словами, и Митрич слушал, не перебивая, давая парню выплакаться.
– Сопли подотри, чего нюни распустил, – сказал он наконец, но без жестокости, скорее с усталой строгостью. – Давай сначала Филимону поможем. Негоже ему валяться вот так – человек всё-таки, не скотина. Застынет ещё. Ну-ка…
Он подошёл к старому лакею, наклонился, взял под одно плечо, Прокоп – под другое. Медленно, с трудом, потому что Филимон оказался тяжёлым, приподняли его, оттащили к карете, усадили возле колеса, прислонив спиной к ступицам. Прокоп опустился на колени, придерживая Филимона, чтобы тот не упал, и продолжал тихо причитать, но Митрич шикнул на него, и парень замолчал.
Митрич полез на облучок, достал оттуда флягу с водой и небольшой рушник – полотенце, которую всегда возил с собой на всякий случай. Намочил её, стал аккуратно протирать лицо старого слуги. Вода была ледяная, и Филимон зашевелился, застонал, потом открыл глаза – мутные, непонимающие.
– Филя, ты меня слышишь? – мягко спросил Митрич.
Старый лакей кивнул, попытался что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. Митрич дал ему глотнуть воды из фляги, потом принялся осторожно промывать рану на голове. Кровь свернулась, пришлось отмачивать. Прокоп сидел рядом, не произнося ни слова, только дрожал от холода и молчал.
Рана только казалась страшной. Выяснилось, просто кожа лопнула немного – дубина скользнула, ударила не плашмя, а по касательной. Крови было много, но кость осталась целая, не треснула даже. Несколько раз промыв рушник, Митрич наконец положил его сверху на рану, чтобы остановить кровь, и велел Прокопу:
– Держи пока, не отпускай. Ему всё полегче станет.
В этот момент Филимон пришёл в себя окончательно. Он медленно огляделся, увидел рядом карету, Митрича, Прокопа, потом перевёл взгляд на снег, где лежал граф. Глаза его наполнились слезами, но он сдержался – только губы задрожали, и по щеке пробежала одинокая слеза, тут же замёрзшая на морозе.
Он не сразу понял, где находится и что случилось, но спустя несколько минут память вернулась – вспомнил, как кинулся защищать своего барина, а потом внезапно провалился в глухую темноту.
– Митрич, – сказал он, нащупав тряпку на голове, – перевяжи сухой тряпицей. Так лучше будет.
– Сейчас, – ответил кучер.
Он снова полез на облучок, достал из-под сиденья старую холщовую рубаху, разорвал её на полосы и протянул Прокопку. Тот осторожно обмотал голову старому лакею, завязал узлом. Потом помог ему подняться.
– Дяденька Филимон, – плаксиво спросил Прокоп. – Что же мы дальше делать будем без барина? Как в Петербург-то добираться?
Они оба уставились на старого лакея выжидательно. Филимон помолчал, пошевелил губами, собираясь с мыслями. Было видно, что голова у него сильно болит, и он с трудом сдерживается.
– Возвращаться в Санкт-Петербург надо бы, – предположил Митрич. – Доложить, как есть. Пусть матушка-барыня решает.
– Не довезем, – угрюмо сказал старый слуга. – Далеко. Попортится барин, и потом ещё, не ровен час, на нас же подумают плохое. Надо ехать в Покровское. Наш Николай Иванович дружен был с их прежним барином – князем Константином Сергеевичем. Там теперь хозяином его сын – Лев Константинович. Авось не откажет в помощи. Приютит хоть на время, поможет с покойником, а там видно будет.
На том и порешили. Слуги бережно, словно граф Шувалов крепко спал, подняли своего господина, уложили на заднее сиденье кареты, подстелив под голову шапку. Лакеи забрались внутрь – Филимон тяжело дышал, прижимая руку к раненой голове, Прокоп сидел молча, глядя в пол. Митрич уселся на облучок, поправил вожжи, махнул кнутом, и карета медленно, со скрипом, покатилась в сторону Покровского. Теперь торопиться им нужды не было. Графу было всё равно.
***
В Покровском Лев Константинович узнал о случившемся от Терентия Степаныча. Управляющий вернулся к вечеру, когда за окнами уже сгущались сумерки и в доме зажгли свечи. Он отряхнул снег с шубы, тщательно, старательно, словно это занятие было самым важным в его жизни, повесил на крючок нагайку, снял шапку, варежки и валенки. Велел одной из дворовых девок отнести это к печи, – пусть просушится.
Потом он прошёл к кабинету барина, но долго стоял у двери, не решаясь войти. Наконец, перекрестившись, отважился и постучал.
– Войди, – последовал ответ.
Управляющий раскрыл дверь, робко прошёл вперёд. Лев Константинович сидел в кресле у камина, курил трубку, смотрел на огонь. Он не торопил управляющего, давая ему собраться с мыслями. Он знал: если Терентий молчит, значит, есть что сказать, и лучше подождать, пока слова обретут в его голове чёткий смысл. Если же начать его торопить и требовать немедленного ответа, то, скорее всего, придется слушать нечто нечленораздельное.
– Ну? – спросил наконец Лев, откладывая трубку. – Как всё прошло? Я надеюсь, удачно?
– Сделано, ваше сиятельство, – тихо сказал Терентий. – Как вы велели.
– А напомни-ка мне, любезный, чего я там велел?
– Так это… ну… – стушевался управляющий. – Чтобы граф Шувалов к нам не пожаловал и вас не потревожил.
– Правильно. И как вы справились? Он точно не вернётся?
– Нет, барин. Не сможет при всём желании, потому как…
Лев Константинович сначала замер. Затем медленно повернулся к Терентию Степанычу всем корпусом и спросил тихонько:
– Потому как что?
– Так это… – струхнул управляющий. – Убили его.
– Кого… убили?
– Ну, как… Графа Шувалова. На дороге, в лесу. Он из кареты вышел, когда их остановили. Кричать стал, мол, не смеют его грабить… А предводитель-то шайки разбойников достал пистолет и выстрелил ему прямо в грудь. Наповал…
Молодой князь побледнел так сильно, что управляющему даже страшно стало за него: вдруг тоже пятничной горячкой захворал? Страшное это дело, – видел, какими становятся те, кого жуткая хворь одолела. Их когда в могилу клали, смотреть было жутко, а потом ещё известью сверху засыпали, чтобы зараза не распространилась.
– Что-что? – переспросил Лев Константинович. – Как это… Да вы… да ты… Соображаешь вообще, на кого руку поднял?
Настал черёд Терентия Степаныча ощущать, как внутри растёт ледяная глыба страха.
– Так вы же, барин, сами сказали...
Барятинский поднялся с кресла, подошёл вплотную к управляющему и, кривясь от исходящих от него запахов, – лука, лошадиного и ядрёного мужского пота, мокрой овечьей шерсти, – сказал, глядя снизу вверх:
– Я тебе, холоп, такого никогда не говорил. Запомни это раз и навсегда. Еще раз мне такое скажешь, я тебя лично запорю на конюшне, – он буквально прошипел эти слова сквозь зубы.
Покрывшись холодным липким потом, управляющий, замерев, боялся пошевелиться. Так и стоял, пока Лев Константинович не вернулся в свое кресло и не раскурил новую трубку. Лишь немного оправившись от ужасной вести, молодой князь продолжил допрос:
– Кто с ним еще ехал? Он был один?
– Кучер и двое лакеев, – ответил Терентий Степаныч.
– И что же те лихие люди? Этих тоже не пожалели?
– Старый слуга сунулся был, ему дубинкой полбу дали, он упал. Самый молодой удрал в лес, а кучер так и остался сидеть, перепуганный.
Барятинский недовольно покачал головой. Он даже представить себе не мог, что такое простое поручение, как сильно испугать графа Шувалова, чтобы тот, не заезжая в Покровское, развернулся на дороге и отправился обратно в Санкт-Петербург, может превратиться в ужасное событие. И не тем ужасное, что старый граф был убит, а тем, что оно могло пасть мрачной тенью на род Барятинских.
Лев Константинович не знал, что будет дальше. С одной стороны, ему бы порадоваться, поскольку Петр Алексеевич лишился, и Анна вместе с ним, сильного заступника. С другой стороны, стало вдруг страшно: а ну как убийство графа каким-то образом свяжут с ним, с новым владельцем Покровского?
Но дело было сделано, и изменить уже ничего казалось нельзя.
– Вступай и молчи о том, что было. Ты ничего не знаешь, ничего не видел. Если вдруг спросят, ты весь день был в Покровском. Если что, я подтвержу, – сказал молодой барин и махнул рукой.
Терентий поклонился и вышел, бесшумно притворив за собой дверь.
Лев Константинович остался один. Тишина навалилась на него сразу, как только закрылась дверь. Он подошёл к портрету отца, висевшему над камином. Старый князь смотрел с холста – строгий, с густыми бровями и орденом на шее, в мундире, который он надевал только по большим праздникам. Князь долго смотрел на отца, потом усмехнулся.
– Вы, батюшка, всегда были слабы, – сказал он вслух. – Не умели держать власть. Тряслись над каждой душой, жалели каждого холопа. А я умею и никому не позволю мне указывать.
Он повернулся, вернулся к столу, сел в кресло. Налил ещё вина, выпил медленно, маленькими глотками. Раскурил новую трубку, выпустил облако дыма под потолок. Теперь никто не мог помешать ему. Анна останется с ним навсегда. Суд провалится, потому что некого будет звать в свидетели. Пётр Алексеевич уедет ни с чем. Варвара Алексеевна будет молчать – она всегда это делала, куда ей деваться.
Лев Константинович сидел, смотрел на огонь. За окном темнело, снег валил хлопьями, засыпая следы, дороги, поля. А в кабинете было тепло, уютно, пахло табаком, вином и воском. Молодой князь откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Мысли его потекли медленно. Он думал об Анне – о том, как она там, в деревне, работает, не жалуется. Как станет улыбаться своему господину, когда поймёт, что помощи ждать неоткуда. Как приползёт на коленях, будет умолять о пощаде.
Даже не догадывался о том, что граф Шувалов через несколько минут прибудет в Покровское. Правда, в несколько ином качестве, чем планировалось.