Часть 12. Глава 19
Первые дни после возвращения Климента из клиники домой превратились для Ларисы в испытание, о котором она не подозревала. Горничная думала, что сможет держать дистанцию, и её работа останется прежней: уборка, готовка, таблетки по часам, смена повязок. Она ошибалась. Всё это осталось там, в больничной палате, а здесь всё изменилось. Видимо, родные стены помогли: Красков буквально ожил, начав возвращаться к привычному образу жизни. Разве только на занятия пока не ходил.
Особняк, который раньше казался Ларисе просто большим домом с хорошей мебелью, теперь дышал. Паркетный пол поскрипывал под ногами Климента – он вставал рано, ходил босиком из спальни на кухню, грел воду для чая, и Лариса слышала эти шаги из своей комнаты на первом этаже. И сердце отчего-то начинало биться быстрее.
По утрам она приходила к нему в комнату – помочь умыться, переодеться, проверить, не опухли ли ноги, принял ли лекарство. Климент сидел на кровати, сонный, с взлохмаченными волосами, тёр кулаками глаза, как ребёнок. И в такие минуты Лариса чувствовала, как внутри неё разливается что-то тёплое, сладкое, опасное.
– Ты сегодня рано, – сказал он однажды, зевая. – Я ещё даже не побрился.
– Тем более, – ответила она, разворачивая полотенце. – Буду учить тебя делать это аккуратно.
Студент засмеялся – хрипло, со сна. И вдруг поймал её руку, когда она протягивала ему пену для бритья.
– Ларис, – тихо. – Ты не обязана делать всё это. Я уже почти здоров. Мог бы и сам.
– Знаю, – горничная мягко высвободила пальцы. – Но мне несложно. Правда.
Климент посмотрел на неё с каким-то новым выражением – не благодарностью, не вежливостью, а чем-то, чему она боялась дать имя. Но он ничего не сказал. Лишь кивнул и принялся наносить пену на щёки.
Рощин поселился на втором этаже, в бывшей комнате для гостей. Он появлялся в доме как тень – то есть за завтраком, то исчезал на несколько часов, возвращаясь с бумагами и тихими разговорами по телефону. Климент относился к нему с уважением, но без особой теплоты – скорее, как к неизбежному элементу новой жизни. Иногда они сидели вечерами втроём на кухне. Во время ужина Рощин преимущественно молчал, Климент листал книгу на планшете, Лариса ела, поглядывая на них обоих. В этой тишине было что-то домашнее, почти семейное.
Однажды Аркадий Михайлович спросил:
– Лариса, а вы замужем никогда не были?
Она поперхнулась чаем.
– Нет. А что?
– Просто интересно, – он отодвинул кружку. – У вас руки золотые, характер спокойный. Мужики должны были за вами табунами ходить.
Климент, не поднимая головы от книги, чуть заметно напрягся. Лариса это увидела краем глаза.
– Не ходили, – ответила она коротко. – Не всем везёт.
Рощин хмыкнул и ушёл к себе. А Климент долго ещё сидел с книгой, не переворачивал страницы медленнее обычного. Горничная не знала, но женским чутьём догадалась: тема её личной жизни, затронутая Аркадием Михайловичем, Краскову была неприятна. С чем это связано, Лариса не догадывалась.
Её куда больше стало волновать другое. Она заметила за собой одну странность: стала искать поводы прикоснуться к Клименту. Это было неосознанным – как дыхание или моргание. Поправить воротник, стряхнуть невидимую пылинку с плеча, задержать ладонь на его руке на секунду дольше, чем нужно. Девушка злилась на себя за это, понимая, что ведёт себя неправильно, и… не могла остановиться.
Однажды она меняла ему повязку на ноге. Климент сидел в кресле, задрав штанину спортивных брюк, а Лариса стояла на коленях перед ним, аккуратно накладывая компресс. Пальцы её дрожали – не от напряжения, от того, как близко было его колено, как пахло от него тёплой кожей и мылом, как он смотрел сверху вниз на её макушку.
– Лариса, – голос у него сел.
– М-м?
– Ты когда-нибудь чувствовала себя… как бы это правильно назвать… нужной? Не как сотрудница, не как помощница. А просто человеком, без которого кому-то плохо, если его нет рядом?
Она замерла на секунду. Потом продолжила оборачивать бинт.
– Наверное, нет, – ответила тихо. – А ты?
– Сейчас – да, – сказал Климент и смущенно замолчал.
Лариса подняла голову. Их взгляды встретились, и в этом коротком, как щелчок, мгновении она увидела всё: растерянность, надежду, страх ответить первым. Она могла бы сказать сейчас «Климент, я тоже. Я нужна тебе, а ты – мне». Но язык прилип к нёбу.
– Компресс готов, – сказала она вместо этого, вставая с колен. – Через два часа нужно будет поменять.
Она вышла из комнаты, не обернувшись. В ванной долго смотрела на свои руки – красноватые от работы по дому (в огромном особняке прежде трудились несколько горничных, а теперь, хоть многие помещения и были законсервированы, но в оставшихся ей приходилось наводить порядок самой), с заусенцами, необработанными ногтями, шершавой потрескавшейся кожей, совсем не нежные. «Ему точно мои руки не нравятся, – думала она. – Такие ладони у служанок, а не у женщин, которых хотят».
Лариса была неправа. Но узнала об этом только через несколько дней.
***
Апрель в Санкт-Петербурге выдался холодным. По ночам заморозки, днём – мелкий колючий дождь, больше похожий на снег. Рощин уехал в город на два дня по каким-то своим делам, в которые он никого не посвящал. Климент остался один, если не считать Ларисы, которая ночевала теперь в особняке почти постоянно, потому что «так проще ухаживать». Она даже в свою съемную квартиру перестала ездить. Может, раз в неделю, только чтобы проверить, всё ли в порядке. Стала подумывать над тем, не переселиться ли окончательно в особняк Красковых, но стеснялась об этом попросить.
В тот вечер она растопила камин. Климент сидел в кресле напротив, укутанный в плед, и смотрел на огонь. Лариса устроилась на ковре, спиной к креслу, и подшивала наволочку, у которой разошёлся после стирки шов. Можно было бы сделать это на машинке, но возиться не хотелось, – проще и быстрее иголкой с ниткой.
– Лариса, – позвал студент.
– А?
– Садись рядом, что ты на полу. Кресло широкое, оба поместимся.
Она замерла с иголкой в руках. Сердце заколотилось.
– Неудобно будет, – попыталась отказаться.
– Неудобно – не садись, – он усмехнулся. – Но попробовать стоит.
Она взяла шитьё, подошла и медленно расположилась рядом. Климент подвинулся и вдруг накрыл её пледом.
– Ты вся дрожишь, – заметил он.
– Холодно, – соврала она.
– Или просто меня боишься?
Она резко повернулась к нему. Огонь камина отсвечивал в его глазах. Они горели янтарным, тёплым, опасным. Губы чуть приоткрыты. Впервые за всё время Климент смотрел на Ларису не как на горничную, не как на подругу, а как на женщину. Поняла, что сейчас произойдёт то, чего боялась больше всего. Он что-то спросит – о них, её чувствах и о том, что между ними. И она не сможет соврать, потому что её лицо, дыхание и расширенные зрачки всё выдадут.
– Климент, – сказала она быстро, почти испуганно, – тебе пора пить таблетки. Я принесу воду.
Она выскочила из кресла, как пробка из бутылки. Плед сполз на пол. Климент не окликнул, не остановил. Только смотрел, как она стремительно унеслась на кухню, вернувшись оттуда со стаканом и таблетками на подносе. Студент взял лекарство молча, не касаясь её пальцев. Сказал только:
– Спасибо, Лариса. Ты можешь идти отдыхать. Сегодня я сам справлюсь.
Она кивнула. Выходя из гостиной, услышала, как Красков тихо, почти неслышно вздохнул. Ей захотелось вернуться, сесть снова рядом и поговорить обо всём, но… сдержалась. «Ну кто я такая? – подумала горестно. – Простая девушка, а он – сын обеспеченной матери, ему нужна такая же, под стать, из влиятельной семьи, с большими деньгами».
Ночью Лариса не спала. Лежала в своей комнате, смотрела в потолок и перебирала в голове варианты. Первый был самый очевидный: уволиться и уйти. Сказать, что её помощь ему больше не нужна, что Климент здоров, что она нашла другую работу. Уйти, пока не стало слишком поздно, пока её глупое сердце не разбилось окончательно. Вариант второй: остаться и притворяться. Делать вид, будто ничего не происходит. Просто хорошо выполнять свою работу и не думать о том, что её не трясёт от его голоса, и она не засыпает и не просыпается с мыслью о нём.
Вариант третий: признаться. Сказать всё как есть – «Климент, я люблю тебя. Не за деньги и не за дом, а просто за то, что ты есть». «Да, и что он подумает? – вредный голос разума сам же ответил на свой вопрос. – Мол, горничная захотела стать хозяйкой особняка. Из Золушки превратиться в Принцессу. Очень удобно. Ухаживала за больным, втиралась в доверие, а теперь метит на место рядом и деньги, конечно же. Она ведь слышала, как мать предлагала ему переехать в Израиль».
Лариса перевернулась на бок, поджала колени к груди. В темноте её комнаты было тихо, только часы тикали на стене да где-то вдалеке лаяла собака. Она вспомнила, как в детстве мать говорила ей: «Лара, не будь дурой. Мужики ценят только то, что не даётся легко. А если ты сразу им сердце своё откроешь – они плюнут в него, вытрут ноги и уйдут».
Мама была права? Или её опыт – просто опыт горькой, несчастной женщины, которая так никого и не полюбила по-настоящему? Лариса не могла ответить. Она знала только: сказать правду страшно. Пожалуй, страшнее даже, чем когда в дом ворвался тот бандит. Потому что он угрожал телу. А эта, новая правда о её чувствах угрожает тому, что Лариса прятала глубже всего – своей надежде быть любимой не за услуги, а просто так.
На следующее утро Климент встал сам и приготовил завтрак. Лариса, войдя на кухню, застыла в дверях: он стоял у плиты в фартуке – смешном, в цветастый горошек, наверное, ещё со времён его матери – и переворачивал яичницу.
– Ты чего там застыла? – спросил, не оборачиваясь. – Я решил, что если не начну что-то делать сам, то окончательно обленюсь. Садись, будешь моим дегустатором.
– Климент, тебе нельзя стоять долго – ноги...
– Знаю, – перебил студент. – Я сел на табурет. Вот, видишь? Всё продумано.
Горничная расположилась за столом, за стол, сложив руки на коленях. Климент поставил перед ней тарелку с яичницей – подгоревшей с краёв, с жидким желтком, но пахло от неё так, что у девушки заурчало в животе.
– С эстетической точки зрения выглядит так себе, – заметил он виновато. – Звезду Мишлен за такое точно не дадут, а если были, отнимут все и сразу. Но на вкус, наверное, терпимо.
Лариса попробовала, с трудом проглотила кусочек и… расплакалась.
Климент растерялся. Выключил плиту, присел рядом на корточки, заглянул в лицо.
– Лариса? Что случилось? Я пересолил? Не нравится? Да выплюнь, не ешь! – он даже протянул руку к её тарелке. – Блин, если бы знал, что такая гадость получится, то не стал бы…
– Не в яичнице дело, – девушка вытерла щёки тыльной стороной ладони и постаралась улыбнуться. – Просто... никто никогда не готовил для меня завтрак.
– Ты шутишь, – он не поверил, поднимаясь.
– Никогда. Я с шестнадцати лет работаю. Сначала нянькой, потом уборщицей, потом официанткой, горничной вот. Я всегда была та, кто готовит, убирает, подаёт, моет и так далее. А чтобы мне – вот так... – она кивнула на тарелку, – никогда.
Климент молчал несколько секунд. Потом осторожно, словно та была выполнена из хрусталя, взял её руку и поднёс ладонь к губам. Поцеловал пальцы – один, второй, третий… Сделал это так нежно, благоговейно даже, что Лариса испуганно замерла. Ощущение было такое, будто всё тело превратилось в одну сплошную нервную клетку.
– Климент, – прошептала она, – не надо.
– Тебе неприятно?..
– Приятно… – вырвалось раньше, чем она успела подумать.
Он отпустил её руку, но не отстранился. Смотрел – близко, в упор, с какой-то новой, прежде невиданной решимостью.
– Тогда что тебе мешает, Лариса? Почему ты отталкиваешь меня каждый раз, когда я пытаюсь приблизиться?
Горничная закрыла лицо ладонями. Плечи затряслись – от стыда, отчаяния и, самое важное, от огромного, неподъёмного чувства, которое рвалось наружу и не находило выхода.
– Потому что я боюсь, – сказала она в ладони. – Ты можешь подумать, будто я...
– Не договаривай, – он мягко, но настойчиво отвёл её руки от лица. – Я знаю, что ты скажешь. Деньги, да? Благодарность? Желание пристроиться?
Она кивнула, не поднимая взгляда. Климент вздохнул. Отодвинулся, сел на стул напротив. Взял её тарелку с остывшей яичницей, поставил в микроволновку разогреваться.
– Слушай меня внимательно, Лариса. Я не богат. То есть был, наверное, пока жил с матерью. Но теперь нет. Живу на зарплату и остатки того, что мать мне оставила. Есть дом, да, и он дорогой. Только продастся неизвестно за сколько. Мама в Израиле – у неё своя жизнь. У меня нет миллионов. Нет яхт, заводов, сейфов с бриллиантами. Есть я – простой студент, немного поломанный, с тараканами в голове. Если ты меня не оттолкнёшь, буду самым счастливым человеком на земле. Но если останешься только потому, что тебе жалко меня или некуда идти, тогда... Уходи сейчас. Потому что хуже фальшивой любви нет ничего на свете.
Он сказал это так просто, честно и без тени пафоса, что у Ларисы перехватило дыхание. Она подняла на него заплаканные, красные глаза и вдруг увидела, что студент не врёт. Он правда боится, что девушка останется из жалости или по какой-то другой меркантильной причине. А ещё Красков правда не видит в себе ничего, за что можно было бы полюбить.
«Господи, – подумала, – да мы же одинаковые. Оба считаем себя недостойными. Оба боимся, что нас захотят использовать. Какие же мы дураки!» Лариса встала, обошла стол, подошла к Клименту, наклонилась, нежно обхватила его лицо ладонями и сказала:
– Климент. Я люблю тебя. Не за деньги – их у тебя нет, как ты сам сказал. Не за дом – он продаётся. Не за будущее – оно туманно. Я люблю тебя за то, что проснувшись ночью, думаю: «Как он там, не болит ли у него что-то». Люблю за то, как проводишь руками по волосам, когда задумываешься. За твой смех и за то, что ты не умеешь готовить, а только продукты напрасно переводишь, но сегодня решил накормить меня завтраком.
Он смотрел на неё, и губы его чуть дрожали.
– Лариса... – голос у него сел, превратился в хрип. – Ты понимаешь, что если это шутка, я не переживу?
– Это не шутка, – она улыбнулась сквозь слёзы. – Клянусь тебе всем, что у меня есть. А есть у меня только честное слово и две руки, которые умеют работать. И больше – ничего.
Они просидели на кухне, взявшись за руки, пока таймер микроволновки не прозвенел, оповещая о том, что несчастная яичница, вероятно, уже превратилась в пар: студент вместо минуты поставил его на десять. Климент первым рассмеялся.
– Мы с тобой такие балбесы, – сказал он. – Столько времени мучились, боялись. И ради чего?
Лариса молча пожала плечами, и тогда студент поцеловал в макушку, в лоб, в кончик носа, в губы. В последний раз – долго, неумело. И так же неумело ему ответила горничная.
За окном кончился мокрый снег. Сквозь тяжёлые облака испуганно выглянуло солнце.
Климент медленно, успокаивающе погладил Ларису по спине и спросил:
– А знаешь, что я понял?
– Что?
– Что ты просто выполняешь работу, а я приму это за любовь и стану смешным в твоих глазах. Влюблённым дураком, который не понял разницы между добротой и нежностью.
Лариса отстранилась, заглянула ему в лицо.
– А теперь понял?
– Теперь – да, – он улыбнулся. – Потому что за деньги не плачут над безвкусной яичницей.
Горничная рассмеялась. В этом смехе, лёгком, освобождающем, растаяли последние страхи. Она взяла студента за руку и поднесла к своей щеке.
– Климент, – сказала она. – Я не знаю, что будет дальше. С домом, с Израилем, с твоей мамой. Но точно не уйду. Даже если прогонишь. Потому что я, кажется, ещё и очень упрямая.
– Это мне уже понятно, – он накрыл её ладонь своей. – Вопрос в том, что с этим делать.
– А ничего не делать, – Лариса встала, потянула его за собой. – Идём. Покажу, как правильно жарить яичницу.
Климент поднялся, пошатнулся – нога затекла от долгого сидения. Лариса поддержала его, привычно, как делала это сотни раз раньше. Но сейчас в этом жесте не было ни жалости, ни долга, а лишь нежность.