Часть 12. Глава 18
– Буран? – переспросила Онежская, сохраняя абсолютное спокойствие. – Какое красивое слово. Сильный мороз, скрипучий снег, всё поднимается с земли и летит в воздух, ударяется в лицо мелкими острыми льдинками. Романтично. Вспоминаются слова бессмертного Пушкина:
Буря мглою небо кроет,
Вихри снежные крутя;
То, как зверь, она завоет,
То заплачет, как дитя…
– Александра Максимовна, вам доставляет удовольствие ёрничать? – ядовитым тоном поинтересовалась следователь.
– Нисколько, просто люблю Александра Сергеевича.
– Я вам задала конкретный вопрос. Давайте без фиглярства обойдемся.
– Хорошо, обойдемся. Я понятия не имею, кто такой Буран. Среди моих знакомых нет людей с этой кличкой. Живу одиноко в отдалении. Меня все устраивает. Связей в криминальных кругах не имею.
Яровая посмотрела на нее немного иронично.
– Вы уверены? Потому что есть оперативные данные, что Буран – ваш родственник. Притом довольно близкий.
Онежская вдруг улыбнулась – холодно и чуть снисходительно.
– Моя семья – это я и… Скажем так, еще один человек, о котором я вам ничего рассказывать не буду. Во всяком случае, никаких Буранов в моём окружении нет. Можете опросить соседей, если вам это так интересно.
– Опрошу, не волнуйтесь на этот счет.
– Даже не думала.
– А вы, Светлана Петровна, слышали о Буране? – спросила Яровая, поворачиваясь к медсестре.
Березка отрицательно помотала головой.
– Первый раз слышу. Вообще в этом ничего не понимаю. Я медсестра, Алла Александровна. Людей лечу, это занимает основную часть моего рабочего времени. Откуда мне знать каких-то буранов?
Факторович, до этого сидевший молча, вставил своё слово:
– Алла Александровна, вы задали вопросы. Свидетели ответили. Они не знакомы с упомянутым лицом. Может быть, перейдём к сути? Мои подзащитные устали.
– Я сама решу, когда переходить, – огрызнулась Яровая. – У нас есть ещё один вопрос. Кровь, обнаруженная на пуле из стены вашего дома, гражданка Онежская, принадлежит неизвестному мужчине. Притом она довольно свежая, как я уже говорила. Её обладатель явно был ранен в вашем доме. Или даже, вероятно, убит. Мы не знаем, потому что тела нет. Что вы можете сказать по этому поводу?
Онежская вздохнула с таким видом, словно следователь задаёт какие-то нелепые, недостойные внимания вопросы.
– Я ничего не знаю о раненых и убитых в моём доме. Это всё, что могу сказать.
Факторович удовлетворенно кивнул. Поведение Онежской его вполне устраивало. По крайней мере, можно было отчитаться перед Бураном о том, что защита его родной сестры происходила на максимальном уровне.
– А вы, Светлана Петровна? – Яровая повернулась к Березке. – Вы видели в доме гражданки Онежской раненого или убитого человека?
– Нет, никого не было. Я ведь вам уже говорила: мы с Артуром поздно ночью легли спать на втором этаже, а проснулись только утром, после чего позавтракали, Александра Максимовна вызвала нам такси, мы сели в него и уехали домой.
В её голосе звучала такая искренность, что Яровая почти поверила. Но профессионализм взял верх. Она слишком часто сталкивалась с умелыми лжецами, чтобы полагаться на первое впечатление.
Очная ставка продолжалась ещё полтора часа. Яровая задавала вопросы в разных формулировках, возвращалась к одним и тем же эпизодам, просила уточнить детали. Светлана Петровна путалась в показаниях в мелочах – например, не могла точно вспомнить, был ли на двери заброшенного дачного домика, в который они пробрались ночью, замок или щеколда, сколько именно бутылок стояло на столе у Мухи и Скока, куда они положили ключи от машины, количество мешков с деньгами. Но в главном – о побеге, о ночлеге у Онежской, о незнании Бурана – она была непоколебима.
Онежская, напротив, отвечала чётко, как по писаному. Казалось, она заранее продумала все возможные вопросы и подготовила ответы. Это и настораживало Яровую, и одновременно раздражало. Слишком гладко, слишком правильно. В жизни так не бывает. Из этого она сделала вывод, что Александра Максимовна слишком плодотворно пообщалась с адвокатом Факторовичем, и тот выстроил железную линию защиты, за которую было не пробраться. Отсюда было следующее умозаключение: постараться сделать так, чтобы Онежская как можно меньше общалось со своим адвокатом.
Когда очную ставку завершили, конвой увёл женщин в разные камеры. Факторович, бросив на Яровую победный взгляд, отправился писать очередную жалобу. Алла Александровна осталась одна в пустом кабинете, перечитывая протокол. Она снова и снова возвращалась к главному противоречию.
В доме Онежской, по заключению экспертов, произошла перестрелка. Два пистолета, как минимум. Пуля в стене. Кровь на полу. Два человека ранены как минимум – сама Онежская («Следует заказать медицинское свидетельствование», – подумала Алла Александровна) и неизвестный мужчина. При этом ни хозяйка, ни гостья, по их словам, не слышали выстрелов. Березка спала на втором этаже – ладно, допустим. Но Онежская? У неё спальня на первом этаже, в нескольких метрах от гостиной, где нашли следы боя. Как можно не услышать стрельбу из пистолета с глушителем? ПБС делает звук тише, но не бесшумным. Хлопок всё равно остаётся. В закрытом помещении он слышен отчётливо.
«Значит, они врут, – подумала Яровая. – Или одна из них врёт. Или обе. Но зачем?»
Мотив Березки был понятен – испуг, желание защитить сына, нежелание впутываться в чужие дела. Но Онежская? Пожилая женщина, владелица дачи, никаких связей с криминалом, по официальным данным. Не считая близкого родства с уголовным авторитетом, конечно. Зачем ей скрывать перестрелку? Если бы её дом просто обстреляли неизвестные, она была бы потерпевшей, а не подозреваемой. Потому могла бы просто все о них рассказать. Значит, она что-то знает о тех, кто стрелял. Или сама участвовала.
«А может быть, пистолет, из которого стреляли, принадлежал ей? Она это отрицает, но обыск не выявил оружия. Спрятала? Успела выбросить, пока её не задержали? Время между перестрелкой и задержанием было – почти сутки. Она могла избавиться от улик», – рассудила Яровая и приоткрыла окно, впуская прохладный весенний воздух. Внизу, на стоянке, зажигались фары машин, собирались сотрудники, у которых закончился рабочий день. «Счастливые люди, – подумала Алла Александровна. – Мне еще пахать и пахать…»
Она взяла телефон и набрала номер эксперта-криминалиста Щеглова.
– Вечер добрый, это Яровая. По поводу следов от выстрелов. Вы точно определили дистанцию?
– Так точно, Алла Александровна. Минимум три метра. Стреляли не в упор.
– А количество стрелявших? Мог один человек вести огонь из двух пистолетов?
– Теоретически мог, но практика показывает, что это редкость. Скорее всего, двое. И один из них использовал глушитель.
– То есть один стрелял, а второй отстреливался? Или наоборот?
– Выводы делать вам, вы же следователь, – ответил криминалист. – Мое дело исключительно предоставить вам факты, не более.
– Спасибо, – Яровая положила трубку.
Итак, в комнате находились как минимум трое. Один, вероятно, прикрывался Онежской. Отсюда и её кровь на полу. Хотя не вариант. Представим себе ситуацию иначе. Некто действительно использовал Александру Максимовну в качестве живого щита. Получил пулю от того, кто стрелял с глушителем. Упал и, вероятно, скончался. Это означает, что тот, кто пришел с ПБС, – профессионал высокого класса. Он лишь один раз промахнулся, и то, вероятно, потому что не хотел попасть в Онежскую. А почему? «Да потому что его отправил туда Буран, приказав сделать все возможное, чтобы сохранить жизнь сестры», – сделала вывод следователь.
Двое. И глушитель. Профессионал. Среди уголовников не так много тех, кто использует такие устройства. «Вероятно, авторитет нанял киллера, чтобы устранить бандитов. Муха и Скок – обычные налётчики, у них вряд ли найдётся ПБС. Значит, в доме Онежской эти двое столкнулись с кем-то третьим, оснащённым и серьёзным», – решила Яровая.
Она вдруг поняла, что упустила одну важную деталь. Быстро пролистала протокол осмотра места происшествия. Вот оно: отпечатки пальцев Мухи и Скока. Но отпечатков других людей – тех, кто предположительно стрелял – почему-то нет. Или их затерли, или стрелявший (или стрелявшие) был в перчатках. Ещё одна деталь в пользу версии о профессионале.
Алла Александровна закрыла папку и подошла к карте, висевшей на стене. Дачный массив, где находится дом Онежской, расположен в полусотне километров от города, в окружении леса. Само строение – в конце улицы. До ближайших соседей – несколько десятков метров, да и то при условии, что там кто-то живёт на постоянной основе, а скорее всего нет, приезжают только на выходные и лишь в тёплое время года. Яровая была там, видела сама: капитальных строений мало, в основном дачные домики, времянки по сути.
Всё это свидетельствует о том, что даже если в доме Онежской была стрельба, то этого всё равно из соседей никто не услышал. «Они там могли хоть из пулеметов шмалять», – нервно подумала Алла Александровна. И все-таки оставалось внутри какое-то неприятное предчувствие, или может быть ощущение, что в доме Онежской побывал какой-то специалист, обладающий уникальными боевыми навыками.
Но хуже всего было то, что мысль о Буране колючей проволокой впилась в сознание. Яровая не верила, что Онежская не знает этого человека. Ее чуйка никогда не подводила. Одинаковое отчество – это само по себе не доказательство, конечно, но уже звоночек, притом довольно громкий. Правда, помимо этого ни одного документа, ни одного свидетельства, Что Александра Максимовна является родной сестрой Бурана, он же Федор Максимович Байкалов.
– Ну с чего я решила, что она его родная сестра? У них даже фамилии разные! – возмутилась Яровая, увидев свое отражение в стеклянной дверце книжного шкафа, наполненного книгами по юриспруденции.
– Ладно, предположим, она действительно его родственница. Но ведь этого никогда не признает, – размышляла Алла Александровна. – И как мне вывести ее на чистую воду? Как заставить признаться в том, что она связана с Бураном родственными узами? Думай, думай, я тебе говорю, – с этими словами она протянула руку и потыкала указательным пальцем в свое отражение.
В какой-то момент Яровая вдруг осознала, как сильно она устала. Захотелось вернуться домой, принять душ, лечь в кровать и провести там блаженные несколько часов. Но нужно было проверить все-таки еще одну вещь. Если тот, кто находился в доме Онежской и получил пулевое ранение, то, вероятно, он обратился за медицинской помощью. Возможность этого стремилась к нулю, но исключать было нельзя.
Поздно вечером, собираясь домой, Яровая наткнулась в коридоре на капитана Семёнова. Он нёс в руках какой-то пакет и выглядел озабоченным.
– Алла Александровна, – окликнул он. – Я как раз к вам.
– По какому вопросу?
– Это же вы отправляли запрос в медицинские учреждения относительно пулевых ранений в течение определенного периода?
– Да.
– Вот вам официальный ответ, – Семёнов протянул ей распечатку, состоящую из нескольких страниц, скрепленных степлером. – Ни одного обращения за медицинской помощью в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое апреля. Ни в больницы, ни в травмпункты. Вообще ничего. Кровь на пуле – есть, а раненый – неизвестно где.
– Могли и не обращаться, – пожала плечами Яровая. – Криминал, как правило, лечится у частников.
– Это да, – согласился Семёнов. – Но я всё равно сделал запрос в морги. Вдруг где-то нашли тело с огнестрелом?
– И что?
– Пока тишина. Ни одного неопознанного трупа с пулевым ранением за последнюю неделю. То есть человека либо не убили, либо хорошо спрятали.
– Будем искать, – твёрдо сказала Яровая.