— Выходи строиться, — голос был хоть и женским, но грубым, как наждак. Стальной, без капли тепла
Карина открыла глаза. Лампочка под потолком больше не раскачивалась. Корабль не двигался. Стоянка. Вероятно приплыли куда-то. Причал. Тишина. Только где-то далеко кричали чайки и пахло солью, рыбой, потом, и чем-то сладковатым — восточными духами или пряностями, она не поняла.
—Паша, Паша, любимый, любимый муж, ну как же так, как я не догадывалась про твою вторую жизнь... Что ты не тот, за кого себя выдаёшь...
Она познакомилась с ним в ресторане. Не в дорогом, не в пафосном — в обычном итальянском дворике, куда она зашла после работы выпить бокал вина, поесть пиццы и успокоить нервы. Клиентка была стервой, проект летел в тартарары, и Карина сидела, сжимая в руке бокал, и думала: «Я не гожусь для этого. Я слабая».
— Простите, — чей-то голос вырвал её из мыслей. Она подняла голову. Перед ней стоял мужчина: высокий, в сером костюме, с карими глазами и лёгкой улыбкой. — Вы не против, если я сяду за ваш столик? Все столы уже заняты, кругом шумно, а мне срочно нужно ответить на письмо.
— Ко мне за столик? — стеснительно спросила она, ещё не зная, что этот вопрос — первый шаг в пропасть.
— Я сидел вон там, но меня только что выгнали, — он улыбнулся шире. — Я пил слишком много кофе и слишком громко смеялся. Официант сказал, что пугаю гостей. Хотя они сами шумные.
Карина засмеялась. Он сел за стол напротив неё. Они проговорили три часа. Обо всём: о фильмах, о книгах, о дизайне интерьеров (он ничего в этом не понимал, но слушал с таким восхищением, будто она читала лекцию в Гарварде). Он рассказал, что занимается стройматериалами, ездит по командировкам, живёт один, потому что «всё время работа, работа, работа». Карина подумала: «Надёжный, взрослый, не такой, как те мальчишки, без гроша в кармане, с которыми я встречалась».
Через неделю он пригласил её на первое свидание — в тот же итальянский дворик. Через две — познакомил с родителями. Мама Павла была холодной, как лёд, смотрела на Карину так, будто оценивала, потянет ли та роль жены для её сына.
— Ты кто по профессии? — спросила свекровь через стол.
— Дизайнер интерьеров, — ответила Карина.
— Ах, дизайнер, — мама Павла поморщилась. — Это же что, обои клеить, кафель в ванной?
— Не совсем, — Карина попыталась улыбнуться. — Я делаю проекты. Подбираю цвета, материалы, мебель…
— Я шучу, дорогая, — свекровь не улыбнулась.
Павел сжал её руку под столом и шепнул: «Не обращай внимания. Она всех так встречает».
Карина поверила.
Через три месяца он сделал предложение. Не в ресторане, не на мосту — у неё дома, когда она варила суп. Потрогал за спину, она обернулась. Просто вытащил коробочку с кольцом из кармана куртки и сказал:
— Карин, выходи за меня. Я никого никогда не любил так, как тебя.
Она расплакалась. Конечно, да. Конечно. Как можно отказать мужчине, который смотрит на тебя такими глазами?
Кольцо было с бриллиантом в полкарата. Павел сказал: «Скоро куплю больше, вот подниму бизнес». Карина не ждала большего. Она смотрела на камень и видела в нём своё будущее — чистое, светлое, надёжное.
Свадьбу сыграли через два месяца. Скромно, в загсе, потом в кафе на двадцать человек. Никакого белого платья с фатой — она надела светло-голубое платье, потому что Павел сказал: «Я люблю, когда ты в голубом».
— Ты моя, — сказал он, когда они выходили из загса. — Навсегда.
— Навсегда, — повторила она.
Первый год брака был счастливым. Карина вспоминала его как одну длинную белую ночь — без сна, без усталости, только нежность, завтраки в постель, вечера с вином и разговоры до утра. Павел был внимательным, заботливым, не забывал о датах, дарил цветы просто так.
— Ты моя муза, — говорил он, глядя на её эскизы. — Я всё, что делаю — делаю для тебя.
Карина плакала от счастья. Мама звонила и спрашивала: «Ну как ты, дочка?». Карина отвечала: «Мама, я самый счастливый человек на земле».
Но были звоночки.
Первый — через четыре месяца после свадьбы.
Она зашла в кабинет Павла, чтобы взять зарядку для телефона — своя куда-то задевалась. На столе лежала папка. Синяя, с надписью «Документы. Турция. Груз». Карина случайно заглянула — внутри были копии паспортов. Фотографии девушек. Молодые, красивые, с разными именами. Анна, 24 года. Екатерина, 22 года. Ольга, 19 лет.
— Паш, что это? — спросила она, когда он вернулся. Она не ревновала, нет. Просто было странно.
— Рабочее, — он забрал папку, убрал в стол. — В Турцию отправляем стройматериалы. А для таможни нужны документы сотрудников, которые сопровождают.
— А почему девушки?
— Сопровождающие работники, девушки, что такого, — он пожал плечами. — Да и девушки некоторые из них уже работают в Турции. Они сопровождают груз, лучше умеют договориться на таможне.
Карина кивнула. Ей показалось странным, но она не стала спрашивать дальше. «Он бизнесмен, — подумала она. — Мало ли, какие там документы и переговорты с турками нужны. Не лезь не в своё дело».
Она не стала лезть. И теперь, сидя в трюме в заточении, прокручивала эту сцену снова и снова — и кусала губы до крови.
Второй звоночек — через полгода.
Они ужинали. Павел говорил по телефону, не стесняясь её присутствия, потому что думал — она не понимает. А она понимала. Он говорил кому-то: «Груз должен дойти тихо, понял? Никаких лишних глаз. Клиенты ждут товар. Если всё пройдёт гладко — получишь бонус».
— Что за груз? — спросила она, когда он положил трубку.
— Стройматериалы, — ответил он, не глядя. — В Турцию. Там стройка большая.
— А почему тихо?
— Потому что конкуренты могут перехватить, — он улыбнулся. — Ты же не знаешь бизнес, Кариночка. Не лезь. Всё нормально.
Она не полезла.
Третий звоночек — за три месяца до того дня, когда она спряталась в чулане.
Она нашла в стиральной машине его рубашку. С чужой помадой. Ярко-красной, не её оттенка. Карина смотрела на этот след, и сердце колотилось где-то в горле.
— Паш, — спросила она, когда он вернулся. — Что это?
Он посмотрел. Побледнел на секунду. Потом засмеялся.
— Это салфетка в кармане была. Вчера на встрече с поставщиками — они праздновали сделку. Видимо какая-то девушка вытирала губы и засунула мне в карман. Дурацкая шутка.
— Какая девушка? — Карина не хотела верить. Она искала повод не верить.
— Официантка может. Не знаю. Карина, ты чего? Ты думаешь, я тебе изменяю?
Она посмотрела в его глаза. Красивые. Карие. Честные.
— Нет, — сказала она. — Прости. Я просто…
— Дурочка, — он обнял её. — Люблю тебя. Не выдумывай.
Она не выдумывала. Она закрыла глаза на помаду, на документы, на «тихий груз». Она хотела верить. Так сильно хотела верить, что заставила себя забыть.
— Ты просто мнительная, — говорила она себе по ночам, когда он засыпал. — У всех мужчин есть работа. У всех бывают странные документы. А помада — ну, официантка может пошутила. Бывает.
Она не знала, что через три месяца она сама станет «товаром». Что её фото появится в голубой папке, где написано: «Карина, 28 лет, дизайнер, голубые глаза, цена — 5 миллионов долларов».
Она не знала, что «тихий груз» — это она. Что «клиенты ждут товар» — это про них. Что «бонус» — это деньги за то, что её доставят целой и невредимой в порт.
Теперь, лёжа в комнате без окон, в чужой стране, в шёлковом белье, купленном не для неё, Карина закрывала глаза и видела все эти сцены. Снова. И снова. И снова.
— Какая же я дура, — прошептала она в подушку. — Какая же я слепая дура. Глупая овечка, которую поймали и везут на убой.
Настя повернулась к ней.
— Ты чего?
— Ничего, — Карина вытерла щёки. Сухие. Слёз больше нет. Осталась только память. И проклятие. И желание выжить — назло всем, кто её продал.
— Просто вспомнила, — сказала она. — Как любила человека, которого никогда не существовало.
— Бывает, — тихо ответила Настя. — У всех было, если точнее. Все прошли через это.
— У всех, все, — повторила Карина.
Она повернулась в стену. Закрыла глаза. И в темноте, в тишине, в этой чужой стране, она поклялась себе.
— Ты слышишь меня, эй, девка? — надсмотрщица наклонилась к ней. Лицо — как вырезанное из дерева: скулы, тонкие губы, глаза без цвета и возраста. Лет сорок, может, пятьдесят. В чёрной одежде, с длинной палкой в руке. — Выходи. Живо.
Карина попыталась встать. Ноги не слушались — онемели от верёвок, от долгого лежания на холодном полу. Блондинка, которая говорила с ней в трюме, подхватила её под локоть.
— Держись, — шепнула она. — Меня Настя зовут. Не бойся, я помогу.
— Карина, — ответила она одними губами.
— Молчать! — Палка стукнула о железный пол рядом с их ногами. Искры не было, но звук разорвал тишину, как выстрел.
Корабль покачивало. Мерно, тяжело, как колыбель, которая хочет тебя убаюкать навсегда. Карина лежала на грязном матрасе, вжавшись спиной в холодный металлический борт, и считала удары волн. Раз, два, три. Раз, два, три. Если закрыть глаза, можно было представить, что ты в поезде. Или в машине. Или где угодно, только не в трюме, не на пути в рабство.
— Ты не спишь? — голос Насти раздался справа, тихий, почти беззвучный.
— Не сплю, — ответила Карина.
— Я тоже. Вторые сутки не сплю.
— Надо спать, — сказала Карина. — Силы нужны.
— А я боюсь, — Настя помолчала. — Боюсь, что засну и не проснусь. Или проснусь — а меня уже увезли куда-то. Одну. Без вас.
— Не увезли, — Карина нащупала её руку в темноте. — Мы вместе. Что бы ни случилось — мы вместе.
Настя не ответила. Только сжала пальцы в ответ.
Их было двенадцать. Двенадцать женщин на двенадцати матрасах, разбросанных по железному полу трюма. Лампочка под потолком горела круглые сутки — тусклая, жёлтая, с ржавым патроном, который раскачивался вместе с кораблём. Света было ровно столько, чтобы видеть лица друг друга, но не читать. И не видеть того, что творится в углах.
— Как вы думаете, сколько ещё плыть? — спросила женщина слева. Её звали Лена, ей было тридцать пять, её продал сожитель. «Сказал, что летим в отпуск, — рассказывала она, плача. — А сам… сам…»
— Не знаю, — не стала раскрывать свои карты Карина. — Но корабль идёт ровно, без остановок. Значит, далеко.
— В Турцию, — сказала девушка из угла. Молодая, лет девятнадцати, с крашеными розовыми волосами. Её похитили прямо из подъезда. — Я слышала, как они говорили. Турция. Порт. Дальше — разгрузка.
— Что значит «разгрузка»? — спросила Лена.
Никто не ответил.
---
Кормили их два раза в день. Утром и вечером. Один из охранников — толстый, сонный, с татуировкой на шее — спускался по трапу с большим пластиковым контейнером. Внутри — лепёшки, рис, что-то похожее на рагу, иногда яблоки.
— Ешьте быстро, — говорил он. — Кто не съест — не получит воды.
Воды давали мало. По пол-литра на день. Карина пила маленькими глотками, растягивая удовольствие, и учила других делать так же.
— Не пей залпом, — шептала она Насте. — По чуть-чуть. Оставляй на потом. Ты не знаешь, когда дадут в следующий раз.
— А если они дадут снотворное? — спросила Зоя. — Или чего похуже?
— Не дадут, — ответила Карина. — Им нужен живой товар. Целый. Здоровый. Если мы заболеем — кто заплатит деньги?
— Ты слишком умная для этого места, — сказала Амина, которая лежала через два матраса от неё. Амина была здесь старожилом — её везли уже не в первый раз. Из одного места в другое. Как вещь.
— Умных не продают, — тихо ответила Карина.
— Продают, — Амина усмехнулась. — Ещё как.
---
Туалет был в углу трюма — маленькая кабинка с дырой в полу и ведром с водой. Охранники водили женщин по очереди, по одной, приставляя к дверям женщину-охранницу с автоматом.
— Заходи быстро. Не задерживайся, — говорила одна из них, открывая дверь.
Карина ненавидела эти минуты. Не столько из-за унижения, сколько из-за света, который бил из коридора. Она видела лестницу, ведущую наверх. Видела спину охранника. Видела дневной свет в конце прохода — белый, настоящий, живой.
— Не смотри туда, — сказала ей однажды Амина. — Только больнее.
— А если я запомню дорогу?
— Запомнишь, юмористка, — Амина покачала головой. — И что? Ты пройдёшь мимо трёх вооружённых мужиков? Откроешь дверь, за которой море? Поплывёшь?
— Могу попробовать, — Карина посмотрела на неё.
— Попробуешь — они тебя пристрелят на палубе прямо при попытке побега. И скинут за борт. Здесь никто не ищет пропавших женщин в море.
Карина замолчала. Она знала, что Амина права. Но знала и другое: если не думать о побеге, можно сойти с ума. Смириться и забыть о прошлой жизни. Мысль о свободе была единственной ниточкой, которая держала её на плаву.
---
На второй день Настя заплакала. Не тихо, не в подушку — в голос, с рыданиями, с криком. Девушки замолчали. Карина подползла к ней, обняла, прижала к себе.
— Не надо, — шептала она. — Тихо, тихо. Сейчас услышат охранники. Придут. Накажут всех.
— Мне всё равно, — всхлипывала Настя. — Мне уже всё равно. Я хочу домой. К маме. К собаке. К своей комнате. Я хочу, чтобы всё это кончилось.
— Кончится, — Карина гладила её по голове, как ребёнка. — Обязательно кончится. Но для этого надо жить. Понимаешь? Надо просто жить. Дышать. Есть эту чёртову кашу. Пить эту воду. И верить, что когда-нибудь мы отсюда выйдем.
— А если не выйдем?
— Выйдем, — твёрдо сказала Карина. — Я обещаю.
Она не знала, как выполнит это обещание. Но верила. Должна была верить. Иначе зачем всё это?
Ночью, когда лампочка мигала и тени прыгали по стенам, девушки разговаривали. О доме. О мужьях и женихах. О детях, которых оставили. О том, что будет, когда всё кончится.
— Я куплю себе мороженое, штук пять, или десять, шоколадные, — сказала Зоя, глядя в потолок. — И одно ещё. Большое, в вафельном стаканчике. Сяду на лавочку в парке и буду есть смотреть на голубей.
— А я позвоню маме, — сказала Настя. — И буду слушать её голос. Много часов. А потом просто обниму и не отпущу.
— А ты, Карина? — спросила Зоя. — Что ты сделаешь, если выйдешь и попадёшь домой?
Карина долго молчала. Потом ответила:
— Найду того, кто меня продал. И посмотрю ему в глаза.
— А дальше?
— Дальше пусть говорит полиция. Или Бог. Или кто там будет.
Она не сказала, что хочет убить Павла. Но подумала. Впервые в жизни подумала о чём-то таком страшном, что самой стало жутко.
---
На третьи сутки корабль замедлил ход. Девушки почувствовали это все разом — дрожь стала мельче, волны тише. Где-то далеко зашумели чайки.
— Наверное мы уже заходим в гавань, — сказала Амина, и в её голосе не было ни страха, ни облегчения. Только пустота.
— Что теперь будет? — спросила Лена.
— Увидим. Скажут. Отведут.
Охранник спустился в трюм не один — с ним были ещё двое. Они пересчитали женщин, сверили с каким-то списком, перешёптываясь на непонятном языке.
— Выходи строиться, — сказал главный. — По одной. Медленно. Без паники.
Карина встала последней. Перед выходом она обернулась на трюм — тёмный, вонючий, мокрый. Три дня здесь. Три дня в аду. И это был только первый круг.
— Прощай, — прошептала она в пустоту. — И не вспоминай меня добром.
Она поднялась по трапу. В лицо ударил свежий морской ветер.
Солнце слепило. Карина зажмурилась, сделала шаг. Вдохнула. Выдохнула.
— Ты жива, — сказала она себе. — Ты всё ещё жива. И это главное.
Впереди был порт. Женщина с железным лицом. И неизвестность. Но сейчас, в эту минуту, Карина стояла на палубе, дышала свободным воздухом и чувствовала — она ещё не сломана. Она ещё может бороться.
— Пошли, — сказала Амина, беря её за руку. — Не смотри на небо. Не надо себе делать больно.
— А я смотрю, — ответила Карина. — Чтобы запомнить. Чтобы знать, ради чего я отсюда выберусь.
— Выберешься, — тихо сказала Амина. — Ты не такая, как мы. Ты злая.
— Злая, — согласилась Карина. — И это меня спасёт.
Девушек выводили наверх по очереди. Всего двенадцать — Карина пересчитала. Молодые, красивые, напуганные. У некоторых дрожали губы. У одной — глаза были как у мёртвой рыбы: пустые, холодные, она уже ничего не ждала. Всех пересчитали.
Они спустились с трапа.
Уже на земле их ждали трое мужчин в чёрном и белый микроавтобус без окон. Стекло только спереди, остальное — глухой металл, как фургон для перевозки скота, только чище, новее.
— По одному заходите в машину и садитесь на пол, — сказал один из мужчин, тот, который был в порту — высокий, с бритой головой и шрамом на шее. — Без паники. Без криков. Кто закричит — получит укол и проснётся с головной болью. Кто побежит, пуля догонит. И тогда всё. Всё понятно?
Девушки молчали.
— Я спросил — всё понятно? — он повысил голос.
— Понятно, — ответили несколько разом, тихо, как в церкви.
Карина зашла в фургон четвёртой. Рядом с ней села Настя. Напротив — две девушки, которых она не запомнила. Внутри пахло кожей, дешёвым освежителем и потом — чужим, тревожным.
— Ты откуда? — спросила Карина у Насти, пока фургон не тронулся.
— Саратов, — ответила та. — Студентка. Пятый курс. Меня… меня знакомый продал. Я думала, мы в ресторан идём. А он… — она замолчала, сглотнула. — Я уснула. Ладно. Не сейчас.
— А я из Москвы, — сказала Карина. — Муж продал. Тот, на ком я была год замужем.
Настя посмотрела на неё с ужасом, с жалостью, с чем-то ещё — может, с облегчением, что не одна такая.
— Прям официально муж? — переспросила она. — Теперь он враг?
— Враг, — кивнула Карина. — Самый близкий. Самый страшный.
Они набились в фургон как сельдь в банку. Фургон тронулся. Ехали они недолго — минут двадцать, не больше. По пути Карина пыталась запоминать повороты, звуки, запахи, но это плохо получалось. Дорога шла по асфальту, потом свернула на гравий, потом — въехали в ворота. Лязг металла. Голоса охраны.
— Приехали, — сказал водитель, не оборачиваясь.
Их вывели из фургона. Карина подняла голову и замерла.
Особняк. Огромный, белый, с колоннами, с башенками, с резными ставнями на окнах и коваными решётками. Два этажа, может, три. Вокруг — высокая стена с колючей проволокой наверху. Внутри двора — пальмы, фонтаны, клумбы с розами. Красиво. Сказочно. Как в фильмах про восточных принцев.
— Ничего себе, — прошептала девушка сзади. — Прямо дворец.
— Заткнись, — бросил охранник. — Это не дворец. Это тюрьма. Только с коврами.
Их завели внутрь. Коридоры — длинные, с мраморными полами, с люстрами под потолком, с мягкими дорожками, заглушающими шаги. По стенам — картины. Дорогие, масляные, с изображениями цветов и птиц. Ни одного окна на первом этаже. Вообще ни одного.
— Куда мы идём? — спросила Карина у Насти шёпотом.
— В комнату. Общую. Дальше скажут.
Они свернули в боковой коридор, потом ещё раз, потом охрана открыла тяжёлую дверь с кодом. За ней — большая комната. Ковры на полу, подушки вместо стульев, низкие столики. На столиках — фрукты, сладости, кувшины с чем-то прохладным.
— Располагайтесь, жрите, — сказал охранник. — Через час придёт главная, объяснит правила. Скажу главное. Не шуметь. Не драться. Не пытаться сбежать — стены под напряжением, во дворе собаки. Понятно?
— Понятно, — ответили девушки.
Дверь закрылась. Щёлкнул замок.
Карина огляделась. Одиннадцать женщин, включая её. Двенадцатую — ту, с пустыми глазами — увели куда-то отдельно, кажется, она не прошла «осмотр». Куда увели, Карина не знала и не хотела знать.
— Я Амина, — сказала девушка в углу, смуглая, с длинными чёрными волосами. — Я здесь уже была, жила. Потом привезли новых и меня отвезли домой. И теперь вот снова привезли. Если хотите выжить — делайте, что я скажу.
— Но почему так? — спросила Карина. — Ты же такая, как мы?
— Такая же, — Амина горько усмехнулась. — Меня продал первый раз родной дядя. Сказал, что везёт в гости к тёте. А привёз сюда. Потом перепродали другому. А теперь почему-то вернули. Мы как мебель. Так что… да, я почти такая же.
— А ты не пыталась сбежать? — спросила Настя.
— Пыталась, — Амина закатала рукав. На руке — шрам, длинный, багровый, ещё свежий. — Собаки. Я у стены была, думала — перелезу. Но ударило током и потом собаки. Они бесшумные, знаете такую породу? Не лают, просто хватают. За ногу, за руку, за лицо. Меня оттащили. Сказали — если ещё раз, то не оттащат. И меня сожрут.
Карина смотрела на шрам, и внутри что-то сжималось. Но не ломалось. Не сейчас.
— А что с той девушкой? — спросила она. — С пустыми глазами, которую увели сразу?
— Не прошла проверку, — Амина пожала плечами. — Бывает. Их отправляют… дешёвым клиентам. В другое место. Туда, откуда не возвращаются. Лучше не думать.
— Лучше не думать, — повторила Карина. — А думать о чём?
— О том, как выжить, — Амина посмотрела ей прямо в глаза. — Ты красивая. Светленькая, худая, голубоглазая. Тебя заметят быстро. Будешь покладистой — будешь жить в хорошей комнате, есть сладости, носить шёлк. Будешь сопротивляться — будешь там, где та девушка.
— А если я хочу не жить в хорошей комнате, а вернуться домой? — спросила Карина.
Амина засмеялась — сухо, страшно.
— Домой, — повторила она. — Милая. Домой отсюда не возвращаются. Только ногами вперёд.
---
Через час пришла надсмотрщица. Та самая, с железным лицом, которая была на корабле. Она вошла без стука, встала в центре комнаты, сложила руки на груди.
— Меня зовут Лейла. Я здесь главная. Вы будете называть меня «госпожа Лейла». Если я услышу, что кто-то назвал меня просто по имени или как-то ещё — накажу. Всех. Понятно?
— Понятно, — ответили несколько девушек.
— Громче, — Лейла повысила голос.
— ПОНЯТНО! — крикнули все разом.
— Хорошо, — Лейла прошлась по комнату, разглядывая каждую. — Здесь особняк уважаемого человека. Вы будете жить, есть, спать. Вас не будут бить, если вы не будете нарушать правила. Правила простые. Не смотреть в глаза охране. Не разговаривать с мужчинами без разрешения. Не пытаться сбежать — собаки, стена, автоматы. Не плакать при клиентах. Клиентам — улыбаться. Клиенты — это не хозяин, это гости. Они платят большие деньги. Вы — товар. Дорогой товар. Товар не портят. Но если товар плохо себя ведёт — его списывают. Что значит «списывают» — объяснять не буду.
Она остановилась напротив Карины.
— Ты. Как тебя зовут?
— Карина, — ответила та, глядя в пол. Амина учила — не смотреть в глаза.
— Карина, красивое имя, — Лейла взяла её за подбородок и подняла лицо. — Глаза голубые. Хорошо. Клиенты арабы любят голубые глаза. Сколько тебе лет?
— Двадцать восемь.
— Старовата, но ничего, подмажем тоналкой, — Лейла отпустила её. — Поддержишь форму — будешь ходить к дорогим клиентам. Стареньким, богатым, которым нужна не стриптизёрша, а дама с разговорами. Ты умеешь разговаривать?
— Умею, — ответила Карина.
— Грамотная?
— Да.
— Чем занималась на свободе?
— Дизайнер интерьеров.
Лейла усмехнулась. Впервые за всё время.
— Интерьеры, — повторила она. — Ну, здесь тебе тоже пригодится. Смотри, какие стены уродские. Могла бы покрасить.
Карина не ответила.
— Ладно, — Лейла отошла. — Сейчас вам покажут ваши комнаты. По две-три в комнату. Завтра в семь утра — подъём, завтрак, потом проверка внешности. Ногти, волосы, кожа. Будете выглядеть плохо — накажу. Всё, разбежались.
Она вышла. Дверь закрылась.
— Что значит «проверка внешности»? — спросила Настя у Амины.
— Значит — осмотр, — Амина села на подушку, взяла яблоко. — Смотрят, нет ли синяков, грязи, болячек. Чистоту. Если надо — красят, стригут, завивают. Мы не просто товар. Мы — премиум товар.
— Какая прелесть, — Карина села рядом. — Продали, привезли, ещё и причешут перед подачей.
— Смеёшься? — Амина удивлённо подняла брови. — Ты смеяться будешь? Здесь?
— А что мне делать? — Карина взяла яблоко с блюда. — Плакать? Я уже выплакала всё. Осталась только злость.
— Злость — это хорошо, — Амина кивнула. — Злость помогает. Но не показывай её при них. При них — улыбка. Ты — шёлк. Ты — сладость. Ты — послушная кукла. Поняла?
— Поняла, я смотрела сериалы, — Карина откусила яблоко. Оно было сладким. Слишком сладким. «Вкус тюрьмы, — подумала она. — Вкус несвободы».
---
Комната досталась ей с Настей и ещё одной девушкой — Зоей, двадцати двух лет, которую похитили прямо с улицы, когда она возвращалась из ночного клуба.
— Я просто шла домой, — рассказывала Зоя, сидя на кровати, поджав ноги. — Фонари горели, люди вокруг, я не боялась. Машина остановилась, двое вышли познакомиться, вкололи что-то. Я очнулась — уже в трюме. Даже не поняла, что произошло.
— Как звать тех, кто тебя украл? — спросила Настя.
— Не знаю. Я их не помню. Обычные лица были. Сразу укол. И всё.
Карина лежала на своей кровати, смотрела в потолок. Здесь были окна — маленькие, высоко под потолком, с решётками. Через них виднелось небо — синее, турецкое, чужое.
— Насть, — позвала она.
— М?
— Ты говорила, знакомый продал. Как?
— Друг детства, — Настя отвернулась к стене. — Вместе росли. Я его братом считала. Он предложил работу в Турции, официанткой в отеле. Высокая зарплата, проживание, питание. Я согласилась. Билеты купил, встретил в аэропорту. Привёз… сюда. Сказал — «прости, так надо, иначе убьют мою семью». Может, правда. А может, врал. Я не знаю.
— Ты его простила? — спросила Зоя.
— Нет, — Настя резко села. — Никогда. Хуже врага нет, чем тот, кого ты считал своим.
Карина закрыла глаза. «Хуже врага нет, чем тот, кого ты считал своим». Она вспомнила Павла. Его руки на талии. Его голос: «Я не хочу, чтобы ей было больно». Его спину, когда она кричала в порту, а он не обернулся.
— Спим, — сказала Карина. — Завтра первый день. Надо быть сильными.
— А я не хочу быть сильной, — прошептала Зоя. — Я хочу домой.
— Я тоже, — ответила Карина. — Но пока мы здесь — будем сильными. Для себя. Для тех, кто нас ждёт.
— Меня никто не ждёт, — голос Зои дрожал. — Мама умерла, папа в Канаде, у него новая семья. Я одна.
— Не одна, — Карина протянула руку, сжала её ладонь. — Мы теперь все вместе. Пока мы вместе — мы живы.
Настя ничего не сказала. Но сквозь темноту Карина слышала, как она тихо плачет, уткнувшись в подушку.
---
Утром их разбудил громкий звонок. Что-то вроде школьного звонка — противный, резкий.
— Подъём! — голос Лейлы гремел из динамика под потолком. — Через тридцать минут в столовой. Опоздаете — без завтрака.
Карина встала. Голова болела, тело ломило, во рту было сухо. Она посмотрела на себя в маленькое зеркало, которое висело на стене. Под глазами — круги. Губы треснутые. Волосы спутались в колтуны.
— Красавица, — сказала она своему отражению. — Ты ещё та красавица.
— Главное не внешность, — Амина стояла в дверях. — Я пришла проверить вас. Вы новенькие, не знаете правил. Идёмте со мной, покажу, что к чему.
В столовой — длинные столы, белые скатерти, вазы с цветами. На столах — омлет, тосты, джем, кофе, чай, соки. Дорого, как в хорошем отеле.
— Ничего себе, — прошептала Зоя. — Я думала, здесь кормят баландой.
— Баланда — для тех, кого не жалко, — Амина села на свободное место. — А нас жалеют. Пока жалеют. Пока мы молодые и красивые.
Девушки завтракали молча. Карина смотрела по сторонам. В столовой было ещё человек двадцать — не все, кого привезли с ней. Другие. Кто-то прибыл раньше, кто-то — позже. Разного возраста, разной внешности. Блондинки, брюнетки, рыжие. Худые и не очень. Но все — ухоженные, чистые, с макияжем. Даже в восемь утра.
— Они красивые, — заметила Карина.
— Их красивыми сделали, — ответила Амина. — Здесь косметолог, парикмахер, визажист. Приходят раз в неделю. Уход — как у моделей. Товар должен выглядеть дорого.
— А что с ними происходит потом? — спросила Настя. — С теми, кто стареет? Кто болеет?
Амина положила вилку. Посмотрела на Настя долго, тяжело.
— Лучше не спрашивай, — сказала она наконец. — Ешь омлет. Он вкусный.
---
После завтрака — проверка. Длинный коридор, очередь из девушек. Каждая заходит в маленькую комнату, раздевается до белья, встаёт перед светом. Лейла осматривает кожу, ногти, зубы, волосы.
— Ты, — Лейла кивнула Карине. — Заходи.
Карина разделась. Стыд пришёл не сразу — сначала было пусто. Потом краска залила лицо, шею, плечи.
— Не закрывайся, у всех всё одинаковое, — Лейла говорила буднично, как медсестра. — Я видела тысячи тел. Твоё — неплохое. Кожа чистая. Целлюлита почти нет. Шрамы? Тату?
— Нет, — ответила Карина.
— Кесарево?
— Нет, детей нет.
— Хорошо, — Лейла обошла её вокруг. — Родинки есть? Псориаз? Аллергия?
— Нет.
— Сядь, — Лейла показала на стул. Посмотрела зубы, как у лошади. Потом — ногти на руках, на ногах. — Стрижка нужна. Волосы секутся. Придёт парикмахер, подровняет. Всё, одевайся, выходи.
Карина оделась, вышла. Руки тряслись. Настя ждала её у двери.
— Ну как? — спросила та.
— Как скотина на ярмарке, — ответила Карина. — Оценили, взвесили, сказали, что сойдёт.
— Привыкнешь, — Амина появилась откуда-то сбоку. — Я в первый день плакала после осмотра. Теперь — нормально. Просто работа.
— Это не работа, — Карина посмотрела ей в глаза. — Это рабство. Давай не будем называть вещи не своими именами.
Амина замолчала. Потом кивнула.
— Ты права. Рабство. Просто легче жить, когда называешь это «работой».
— А я не хочу легче, — сказала Карина. — Я хочу выжить.
---
Через три дня её вызвали к хозяину.
— Надень лучшее, что есть, — сказала Лейла, бросая на кровать шёлковое платье. — Душ, макияж, волосы. У тебя час.
— Зачем? — спросила Карина.
— Хозяин хочет посмотреть на новую. Не спорь. Просто делай, что говорят.
Карина надела платье. Синее, с длинными рукавами, до колена. Скромное, но дорогое. Она смотрела на себя в зеркало — чужая женщина. Красивая, но пустая внутри.
— Держись, — шепнула Амина, когда Карина выходила из комнаты. — Не показывай страх. Смотри в пол. Отвечай коротко. И не плачь.
Хозяин ждал в большой гостиной. Карина вошла и сразу поняла, почему здесь нет окон. Чтобы никто не видел того, что происходит внутри.
Он сидел в кресле — старик, лет шестидесяти, с жирными пальцами, толстой шеей и маленькими водянистыми глазами. На нём был халат, расшитый золотом, и чётки в руках. Запах — дорогой табак и что-то сладкое, приторное.
— Подойди, — сказал он. Голос низкий, влажный.
Карина подошла. Остановилась в двух шагах. Опустила глаза.
— Подними лицо.
Она подняла. Посмотрела в сторону — не в глаза, Амина учила не смотреть в глаза, но куда-то рядом, в район плеча.
— Голубые, — он удовлетворённо кивнул. — Как мне и говорили. Повернись.
Она повернулась.
— Сними платье.
Внутри всё оборвалось. Она знала, что это может случиться. Знала. Но когда услышала — тело не слушалось.
— Снимай, я сказал, — он повысил голос.
Она сняла. Медленно, дрожащими пальцами. Осталась в белье.
— Ещё.
Она сняла бельё. Стояла голая перед стариком, который смотрел на неё как на вазу. Без желания. Без похоти. С оценкой дорогого предмета.
— Хорошо, — он откинулся в кресле. — Кожа чистая, шрамов нет, ноги ровные. Хорошо, — повторил он, будто забыл. — Ты дорогая. Будешь развлекать гостей. Не тех, которые мало платят — других, очень дорогих моих гостей. Ценителей.
— Каких гостей? — спросила Карина. Голос не дрожал. Она не знала, как ей это удалось.
— Важных, — он улыбнулся. Зубы жёлтые, редкие. — С ними надо говорить. Умные разговоры. Политика, искусство, бизнес. Ты — дизайнер, я знаю. Ты подходишь.
— Откуда вы знаете?
— Мне сказали. Муж твой дал полное досье. Ты умная, образованная, умеешь поддержать беседу. На таких, как ты, хороший спрос.
Карина стояла голая и слушала, как мужчина, который купил её, рассказывает, что о ней знает больше, чем она сама.
— Одевайся, — он махнул рукой. — Свободна. Завтра придёшь на ужин. Будут гости. Трое. Твоё дело — сидеть, улыбаться, наливать вино и говорить красиво. Если сделаешь хорошо — получишь подарок. Если плохо — накажу. Всё понятно?
— Понятно, — ответила Карина.
Она надела платье, не глядя на него. Вышла из комнаты. Прошла по коридору. Завернула за угол, бегом забежала в комнату — и её вырвало. Прямо на мраморный пол. Схватилась за стену, согнулась, не могла остановиться.
— Тихо, тихо, — кто-то взял её за плечи. Амина. — Я здесь. Я рядом. Всё прошло. Ты жива.
— Я стояла перед ним голая, — прошептала Карина. — Как на базаре. Как… как…
— Знаю, — Амина прижала её к себе. — Меня так же осматривали. И меня, и всех. Мы для них не люди. Мы товар. Но мы для себя — мы люди. Ты поняла? Ты — человек.
Карина подняла голову. Глаза сухие. Слёзы кончились ещё там, в трюме.
— Я знаю, — сказала она. — Я — человек. И я отсюда выйду.
---
Вечером она вернулась в комнату. Настя сидела на кровати, обхватив колени руками. Зоя перебирала какие-то бусы — единственное, что ей оставили из украшений.
— Ну как? — спросила Настя.
— Ужасно, — Карина легла на кровать, уставилась в потолок. — Но я справилась.
— Он тебя трогал? — тихо спросила Зоя.
— Нет. Только смотрел. Сказал, что я дорогая. Буду развлекать важных гостей. Умные разговоры.
— Повезло, — Зоя горько усмехнулась. — А меня повели к клиентам в первую же ночь. Трое. Старые, толстые, вонючие. Я потом три часа в ванной отмывалась.
Карина села. Посмотрела на Зою. Двадцать два года. Ребёнок почти.
— Как ты выжила? — спросила она.
— Не знаю, — Зоя пожала плечами. — Просто закрыла глаза и думала о чём-то хорошем. О море. О собаке, которая у меня была в детстве. О белом песке. А когда открыла — всё кончилось. И я ещё живая.
— Ты сильная, — сказала Карина.
— Нет, — Зоя покачала головой. — Я просто ещё не сломалась. Но сломаюсь. Скоро.
— Не сломаешься, — твёрдо сказала Карина. — Никто из нас не сломается. Слышите? Никто.
Настя заплакала. Тихо, в подушку. Зоя взяла её за руку. Карина тоже взяла — за другую.
— Мы сёстры теперь, — сказала Карина. — Сёстры по несчастью. А сестры друг друга не бросают.
— И что мы сделаем? — сквозь слёзы спросила Настя.
— Пока — будем жить, — ответила Карина. — Учиться, наблюдать, ждать. А когда придёт время — бежать.
— Бежать некуда, — прошептала Зоя. — Охрана, стена, собаки, чужая страна.
— Значит, найдём куда, — Карина сжала их руки. — Я из Москвы. Я пережила предательство мужа. Я пережила трюм, порт, мешок на голове. Я и это переживу. И вы переживёте. Обещаю.
Они сидели так, втроём, держась за руки, в комнате без окон, в чужой стране, в чужой жизни. И в этой темноте, в этом страхе, в этой безнадёге — теплилось что-то маленькое, слабое, но живучее. Надежда.
Продолжение следует, если вам интересна эта история и что будет дальше. Если будет активность, то будет и продолжение, спасибо за понимание
Начало истории
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!
Поблагодарить за рассказ можно по баннеру выше