— Господи, такой день, — сказала Карина самой себе, закрывая за собой дверь квартиры. — И как назло всё валится из рук именно в эту пятницу?
Она скинула туфли у порога — левую к правой, аккуратно, как всегда. Бросила ключи в стеклянную миску — звон получился весёлый, почти музыкальный. Сумку на пуфик. Прошла босиком по тёплому паркету в гостиную, щёлкнула выключателем. Люстра загоралась не сразу, сначала помигала — старая, Павел всё обещал поменять, да всё руки не доходили.
— Праздник, годовщина, год свадьбы, помнит он или нет, — сказала она в пустоту. — Сделаю ему сюрприз. Ужин при свечах.
Она прошла на кухню, открыла холодильник. Сёмга, авокадо, руккола, помидорки черри. Вино в баре — то самое, итальянское, которое они привезли из Рима в годовщину. Свечи в комоде, в гостиной. Идеально.
— Только сначала в душ, — она потянулась, разминая затёкшую спину. — Отмою эту строительную пыль.
Она уже повернулась к ванной, когда взгляд упал на чулан. Маленькая дверь в прихожей, за которой вешалки, коробки с новогодними игрушками, старые сумки из отпусков, гладильная доска. Места — кот наплакал, но Павел туда всё равно постоянно что-то засовывал.
— А что, если?.. — она улыбнулась собственной глупости. — Вот он заходит, такой серьёзный, уставший, весь в мыслях о своих переговорах, а я из чулана — БАХ! СЮРПРИЗ!.
Она представила его лицо. Он смеётся. Он всегда смеётся, когда она дурачится.
— Ладно, — решила она. — Пять минут посижу. Потом вылезу и скажу, что это шутка.
Она заглянула в туалет, сполоснула лицо, поправила волосы. Посмотрела на себя в зеркало: 28 лет, голубые глаза, светлые волосы собраны в хвост. Уставшая, но красивая. «Он же говорит — ты у меня красавица. Говорит». Она улыбнулась своему отражению, подмигнула и пошла к чулану.
Она взяла свою сумочку, ключами закрыла дверь изнутри, ключи бросила в сумочку, вроде всё. А, ещё обувь же надо с собой забрать ,тапочки стоят как и стояли. Залезла внутрь, прикрыла за собой дверь — почти до конца, но оставила щёлочку в палец. В темноте пахло нафталином, старой пылью и чем-то ещё — то ли деревом, то ли мышами. Она села на пол, обхватила колени руками. Телефон сделала в режим самолёт, сунула в карман штанов — и думала сколько же так сидеть, а что если да часа.
— Ну и дура же ты, Карина, — прошептала она. — Сидишь тут как мышь под веником. Хорошо, если Павлик скоро придёт, а то ноги затекут к чертям. может вылезти?
Она ждала. Сначала было весело. Потом скучно. Она достала телефон и пересмотрела все фотографии в галерее. Наскучило. Она уже хотела вылезти и плюнуть на эту затею, когда в подъезде послышались чьи-то шаги. Тяжёлые. Мужские. Двое.
Один быстрый, с металлическим перестуком ключей, с лёгкой поступью человека, который привык ходить по кабинетам и бетонным полам строек. Мужа шаги. Она узнала бы их из тысячи.
Второй — грузный, глухой, как будто кто-то тащит за собой мокрую одежду по асфальту. Незнакомец.
— …да заходи, не стой как истукан, — голос Павла. Прямо за дверью. Близко. Очень близко.
Карина замерла. Сердце стукнуло раз, второй. Она набрала воздух в лёгкие, готовая заорать «СЮРПРИЗ!». Но не заорала. Почему-то не заорала.
Внутри что-то щёлкнуло. Интуиция — та самая, которую женщины называют «глупой» до того самого момента, когда она спасает жизнь. Что-то сказало: «Не вылезай. Молчи. Смотри. Слушай».
Она замерла. Тело обмякло, прижалось к холодной стене. Глаза привыкли к темноте — она видела полоску коридора, край зеркала на вешалке, угол пуфика в прихожей.
Дверь открылась. Павел зашёл первым. Она узнала его ноги — тёмно-синие брюки, дорогие ботинки на тонкой подошве, которые она подарила ему на день рождения. Он прошёл в прихожую быстро, деловито, и сразу наклонился к полке с обувью.
— Не боИсь, мы одни, — сказал он, не оборачиваясь к тому, кто вошёл следом.
Второй появился в поле зрения Карины только через секунду. Ноги в чёрных ботинках на толстой подошве, тёмные джинсы. Кожаная куртка — чёрная, дешёвая, блестящая, как у таксистов в девяностых. Он не снимал её сразу, стоял, засунув руки в карманы.
— Чего мне бояться, я своё отбоялся давно, нет её? — голос низкий, с хрипотцой. С таким голосом люди берут не убеждением, а весом.
— Обуви нет, видишь? — Павел выпрямился. Карина видела его ноги и низ пиджака. — Туфлей нет. Домашние тапки на месте, но она их надевает, сразу когда приходит. Если туфлей нет — значит, её нет.
— Точно? — незнакомец шагнул вперёд, заглянул на полку. — Ты проверь может она дома?
— Заходи. Я уже везде посмотрел. Она на объекте до вечера. Мне в офисе сказали — уехала к клиентке, материалы там что-то, сидит там до восьми. Так что у нас два часа, а то и три.
— Чисто? — спросил незнакомец.
— Чисто.
Карина зажала рот рукой. «Чисто. Они проверяют, есть ли я дома. Они не хотели, чтобы я была дома. Почему?»
— Тогда заходи, не бойся, — Павел повернулся и пошёл в сторону кухни. — Её ещё нет. У нас полчаса минимум.
— А если заявится раньше? — незнакомец скинул куртку — она глухо шлёпнулась на пуфик. Карина теперь видела его полностью: широкие плечи, короткая стрижка, тяжёлый подбородок, маленькие глаза цвета мутной воды. Так выглядят люди, которых ты не хочешь встречать в тёмном переулке.
— Не заявится, — голос Павла стал тише — он отошёл дальше в квартиру. — Я же сказал — она на объекте до вечера.
— Лады, — незнакомец двинулся за ним. — Водка есть? Не люблю на сухую говорить.
— В баре возьми. Я сегодня не пью. Годовщина с ней, год у нас.
— Ну ты затянул в этом раз, целый год терпишь.
Они скрылись из виду. Карина слышала шаги — на кухню, потом скрип стульев, потом звон стаканов. Щелчок зажигалки. Павел закурил? Он не курил вообще. Даже на свадьбе не закурил, когда все уговаривали. «Зачем он курит? Он не курит никогда». Мысли путались, сердце колотилось где-то в горле.
— Нервничаешь? — спросил незнакомец.
— С чего ты взял? — Павел кашлянул — непривычно, сигарета явно была не его.
— Руки трясутся, я вижу.
— Не трясутся. Давай по делу.
— По делу так по делу, — незнакомец отодвинул стул. Карина слышала, как он пьёт — большими глотками, жадно, будто не водку, а воду. — Покупатель готов.
— Цена? — Павел спросил коротко, как на переговорах.
— Пять.
Карина не поняла. Пять чего? Пять тысяч? Пять миллионов? Она перебирала варианты: квартира, машина, бизнес. Может, он продаёт долю в компании. Да, точно. У него же бизнес — отделочные материалы. Строительство. Это про стройку.
— Пять миллионов зелени, — уточнил незнакомец, будто прочитал её мысли. — Переводим на твой счёт, как только погрузка завершится. Половину сейчас, половину после выгрузки товара и его приёма — как договорились.
Карина уставилась в щель. Белый свет из коридора казался нереальным, как во сне. «Погрузка. Пять миллионов. Долларов».
— А если она будет сопротивляться? — спросил Павел.
Карина перестала дышать. «Она». Не «клиентка». Не «партнёр». Не «груз». «Она». В русском языке так говорят о женщине.
— Бу-дет, — незнакомец растянул слово, как сопливую жвачку. — Ещё как будет. Они всегда сначала сопротивляются. Орут, царапаются, в ноги падают, водителя отвлекают. Но у нас есть люди. Быстрые, тихие. Два укола — и спит. Грузят в фургон, и через два часа она уже на корабле.
Карина прижала обе ладони ко рту. Зубы впились в кожу. Она чувствовала металлический вкус крови, но не могла разжать челюсть. В голове билась одна мысль: «Корабль. Корабль. Она. Она на корабле. Это я. Они говорят обо мне».
— Я не хочу, чтобы ей было больно, — сказал Павел. Голос дрогнул. Совсем чуть-чуть, но Карина услышала эту дрожь — и ухватилась за неё, как утопающий за соломинку. «Он не хочет, чтобы мне было больно. Значит, он меня ещё… значит, не всё… можно спасти… он одумается…»
— Больно? — незнакомец засмеялся. Смех был грязный, хриплый — как ржавая цепь, которую тащат по бетону. — Ты её продаёшь, Паша. Как и всех других. Что ты паришься с этой-то? Влюбился что-ли? Дальше ей будет больно каждый день до конца её жизни. До самого конца. А конец у таких, сам знаешь, наступает быстро. Год-два, и либо в могиле, либо в психушке. Какая разница — сейчас или потом?
— Заткнись, не хочу знать подробности, — Павел стукнул по столу. Карина вздрогнула. Она никогда не слышала, чтобы он бил по столу. — Просто расскажи схему. Без этих… подробностей.
— Ладно, без подробностей, — незнакомец отхлебнул ещё. — Схема простая как три копейки. Ты говоришь ей, что это сюрприз. У вас как раз годовщина. Билеты в Турцию. Море, пальмы, романтика. Ровно на две недели. Она обрадуется — вы же, я смотрю, давно никуда не летали вместе.
— Не твоё дело, — огрызнулся Павел.
— Моё не моё, а ты послушай, — незнакомец говорил неторопливо, смакуя каждое слово. — Скажешь: «Это чартер, милая, частный рейс, так намного дешевле». Она поверит.
— А если спросит, почему не через аэропорт?
— Скажешь — вылет из частного терминала в порту. Такие бывают. Она же не летала никогда на чартерах? Я посмотрел твои соцсети — вы в Турцию летали два раза, обычные рейсы, экономкласс. Ни разу чартером. Она не знает, как это работает. Скажешь — поверит.
Карина закрыла глаза. В темноте чулана каждое слово входило под кожу, как раскалённая игла. Она вспомнила, как три года назад они стояли в аэропорту перед отлётом в Турцию — в медовый месяц. Павел обнимал её за плечи, целовал в висок и говорил: «Самая красивая невеста в мире». А теперь он обсуждал, как обмануть её, увезти в порт, передать людям в кожаных куртках.
— Вы приезжаете в порт ночью четырнадцатого числа, — продолжал незнакомец. — Якобы это частный терминал. Там будет фургон с надписью «Трансфер». На ней написано «VIP-сервис». Она сама туда сядет, с чемоданом и в улыбке.
— А если нет? — голос Павла. Жёсткий.
— Сядет. Ты же скажешь — это трансфер до самолёта. Она сядет. Дальше — внутри наши ребята. Мешок на голову, руки скотчем, укол — и всё. В трюм. Корабль уходит в три ночи.
— А если кто-то увидит в порту?
— В порту свои люди. Я уже договорился. Камеры отключат за час до вашего приезда. Документы на фургон чистые. Корабль идёт в Турцию — официально — с грузом стройматериалов. Никто не проверит трюм.
— И как вы оформите для полиции? — Павел затянулся. Сигарета зашипела.
— Как нападение. Идёте вы из театра. Ты купил билеты на «Лебединое озеро» — это не подкопаешься, культурный человек. Она отстала — сказала, что хочет такси поймать. На улице где нет камер напали бандиты, украли, увезли в неизвестном направлении. Ты пишешь заявление. Плачешь. Даёшь интервью, как ты её ищешь, как любишь, как сердце разрывается.
— А если полиция начнёт копать?
— Не начнёт. У них и так висяков выше крыши. А тут — пропала взрослая женщина, сама села в машину, сама уехала. Ты ж не скажешь, что ты её продал. Ты скажешь — напали. Свидетелей нет. Камер в том переулке нет. Дело закроют через полгода. А ты получишь страховку. Её жизнь сколько застрахована?
— На миллион, — тихо сказал Павел.
— Вот видишь. Миллион страховки. Пять миллионов от нас. Итого шесть. Неплохо за бабу, которая надоела.
Карина сидела, прижавшись спиной к холодной стене. Она не плакала. Слёзы были где-то глубоко, но страх забрал себе все ресурсы. Она только слушала — каждое слово, каждую паузу, каждый вдох. В голове пульсировало: «Четырнадцатое. Порт. Турция. Мешок. Корабль. Трюм».
Она сунула руку в карман штанов. Телефон. Гладкий, холодный. Она вытащила его дрожащими пальцами, разблокировала. Экран светился белым — страшно, слишком ярко для чулана. Она прикрыла его ладонью, набрала «112». Нажала вызов.
«Нет сети».
Она посмотрела на значок связи. Пусто. В чулане, в сталинской хрущёвке с толстыми бетонными стенами, мобильная сеть не ловила никогда. Она знала это. Помнила, как Павел жаловался: «В чулане вообще ни одна хрень не работает, даже радио». Знала. И всё равно набирала снова.
«Нет сети».
Снова.
«Нет сети».
— Сколько времени у нас будет? — спросил Павел.
— Две недели ровно. Покупатель уже всё оплатил. Четырнадцатого числа в шесть вечера вы выходите из дома. В восемь вас ждут в порту.
— А если она откажется лететь? Если у неё будут сомнения? Если она что-то заподозрит?
— Не откажется, — незнакомец усмехнулся. — Ты же муж. Ты же самый близкий человек. Ты скажешь — это подарок на годовщину. Спроси у неё, когда годовщина. Она помнит?
— Сегодня, — быстро ответил Павел. — Мы поженились в этот день.
— Ну вот. Скажешь — это подарок. Сюрприз. Она поверит. Они всегда верят. До последнего. Пока мешок на голове.
Карина зажмурилась. Она вспомнила этот день. Свадьба в загородном клубе, белое платье с открытыми плечами, Павел в сером костюме, его клятва: «Я буду защищать тебя всю жизнь. Я никогда тебя не брошу. Ты — моё сердце». Она тогда плакала от счастья. Мама вытирала ей слёзы и шептала: «Ты моя умница, ты нашла такого мужчину».
— Ладно, — Павел встал. Стукнул стул. — На балкон выйду, покурю. А то запах курева в квартире, не люблю. ДА и подышать. Мне надо проветрить голову.
— Давай, — незнакомец тоже поднялся. — Я с тобой. Там и бумаги посмотрим. Договор, расписку, всё, что нужно.
Карина услышала, как открылась балконная дверь. Стук сдвигаемой пепельницы. Голоса стали тише, глуше, растворились в уличном шуме — сигналы машин, чей-то крик, далёкая сирена.
Она сидела в чулане одна. Темнота давила на глаза. Телефон в руке дрожал. Телефон в режиме Самолёт. Она отключила его. Но, звонить? А кто поверит? В голове билось: «Беги. Беги сейчас. Они на балконе. Дверь открыта. Ты можешь выйти. Беги».
Она встала. Ноги затекли, колени хрустнули, но она не почувствовала боли. Толкнула дверь чулана — медленно, на сантиметр, на два, на три. Щель расширилась. Она увидела пустую прихожую. Она надела туфли, аккуратно, стоя у порога. Сумку с собой. Куртка незнакомца — на вешалке, уже не на пуфике. Павел повесил. «Как гостеприимно», — мелькнула дикая, циничная мысль.
Она выскользнула из чулана — бесшумно, как тень. На цыпочках. Каждый шаг — как по раскалённым углям. Она оглянулась на квартиру, выглянула из-за угла в зал, мужчины стояли на лоджие и курили, разговаривая за дверью.
Подошла к входной двери. Ручка — холодная, гладкая. Она нажала на язычок замка пальцем, чтобы он не щёлкнул. Открыла дверь. Выскользнула на лестничную клетку. Закрыла за собой — так же тихо, придерживая язычок.
А потом побежала.
Она бежала вниз по лестнице, хватаясь за перила, перепрыгивая через ступеньки, не чувствуя, как бетон сдирает кожу с пяток. На площадке между третьим и вторым этажом поскользнулась, упала на колено — боль обожгла, но она не остановилась. Вскочила, побежала дальше. В голове была одна мысль — пустота. Никаких слов. Только звук собственного дыхания и гулкая тишина подъезда.
На первом этаже она толкнула тяжёлую дверь подъезда плечом — та распахнулась с низким гулом. Вылетела на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, в лёгкие, в глаза. Она обошла по стенке свой подъезд, чтобы её не было видно с лоджии, обошла свой дом. И побежала. Она остановилась посреди третьего двора, согнулась пополам, пытаясь отдышаться.
И тут слёзы пришли.
Не сразу — сначала сухие, страшные рыдания без звука. Потом всхлипы, потом громкий, надрывный плач, который невозможно остановить. Она плакала, стоя в грязных туфлях на газоне, в штанах и футболке, с ключами в кулаке. Люди проходили мимо — кто-то оборачивался, кто-то ускорял шаг. Одна женщина в длинном пальто спросила: «Вам помочь?» Карина не ответила — язык не слушался, слова застревали в горле.
Она достала телефон. Пальцы дрожали так сильно, что она трижды промахивалась мимо иконки такси.
— Такси, — прохрипела она в трубку. — Пожалуйста. Скорее. Скорее, пожалуйста.
Диспетчер что-то сказала про ожидание. Карина не слушала. Она села прямо у подъезда на лавочку, обхватила колени руками и замерла. Внутри всё кипело, плавилось, кричало. А снаружи — тишина. Только слёзы текли по щекам, и она даже не вытирала их.
Машина приехала через пять минут. Водитель — мужчина лет пятидесяти, с усталыми глазами — посмотрел на неё, открыл дверь.
— Куда едем? — спросил водитель, лениво потягиваясь.
Карина открыла рот. Язык не слушался. Она хотела сказать адрес Алины — тот самый, который вылетал автоматом в любой беде, но вдруг поняла: «Нельзя. Если я сейчас приеду к ней, я развалюсь. Я расскажу всё. А она скажет ты свихнулась, или позвонит мужу, Павлу, или ещё кому-нибудь. И тогда он узнает, что я слышала. Или они узнают, что я знаю. И меня убьют раньше, чем я что-то сделаю».
— Девушка? — водитель постучал пальцем по панели. — Вы куда хотите ехать?
Она назвала свой адрес.
— Домой, — сказала она. Голос сел, звучал чужой. — Везите меня домой.
— Вы рядом же, здесь пешком напрямую быстрее,— заметил водитель, трогаясь с места. — Тут пятьсот метров.
— Так нужно. Всё нормально, сделайте тогда круг пару кварталов, и домой— ответила Карина и отвернулась к окну.
Машина ехала сквозь вечерний город. За стеклом мелькали фонари, витрины магазинов, люди с пакетами. Обычная жизнь. Какая-то женщина вела за руку девочку в розовом пуховике. Какой-то мужчина нёс букет. Кто-то смеялся, стоя на остановке. Карина смотрела на них и чувствовала себя призраком. Она больше не была частью этого мира. Она была товаром. Грузом. Пятью миллионами долларов на ногах.
— Приехали, — сказал водитель через пять минут.
Она расплатилась, вышла. Стояла у своего подъезда, босиком на холодном асфальте, и смотрела на светящиеся окна на третьем этаже. Там горел свет. Павел был дома. Он пил чай или сидел в телефоне, или уже писал тому, в кожаной куртке: «Всё чисто. Она ничего не знает».
Она не могла туда зайти. Не сразу. Она отошла к скамейке у соседнего подъезда, села, поджала ноги под себя. Слёзы пришли снова — тихие, горькие, бесконечные.
— Что мне делать, — прошептала она в пустоту. — Что мне делать, Господи.
Она закрыла лицо руками. В голове крутились обрывки разговора: «Порт. Четырнадцатое. Турция. Мешок. Корабль. Два укола». Потом — голос Павла: «Я не хочу, чтобы ей было больно». Потом — смех незнакомца.
Она сидела так, не знаю сколько. Минуту. Десять. Полчаса. Внутри что-то ломалось, срасталось заново и снова ломалось. Холод пробирал до костей — она в одной футболке, в домашних штанах, босиком. Но она не чувствовала холода.
А потом вдруг всё затихло. Слёзы кончились. Мысли перестали метаться как звери в клетке.
Она подняла голову. Вытерла лицо подолом футболки. Посмотрела на окна своей квартиры.
— Если я сейчас уйду к Алине, — сказала она себе, — он поймёт. Он позвонит, меня долго нет дома, он начнёт искать. Или заявит в полицию, что я пропала. И тогда всё — я не успею ничего доказывать. Они найдут меня раньше.
Она встала.
— Если я сейчас побегу в полицию, — продолжала она, — что я скажу? «Муж продаёт меня в рабство, я слышала разговор в чулане»? А где доказательства? Нет записи. Нет свидетелей. Только мои слова. А он скажет: «Она психически больна, у неё галлюцинации». И меня отвезут в психиатричку, а тем временем четырнадцатого числа… четырнадцатого…
Она сжала кулаки. Ногти впились в ладони.
— Единственный способ выжить — вернуться. Делать вид, что ничего не знаю. Играть роль. Улыбаться. Готовить ужин. Спрашивать, как прошёл день. А сама — собирать доказательства. Записывать разговоры. Найти адвоката. Узнать, куда бежать, когда всё рухнет.
Она глубоко вздохнула. Ноздри раздувались. Внутри всё кричало: «Не возвращайся! Беги!», но она перешагнула через этот крик, как через труп.
— Ты актриса, Карина, — сказала она себе. — Ты лучшая актриса в мире. Потому что сейчас ты играешь не роль. Ты играешь свою жизнь.
Она пошла к подъезду. Протёрла салфеткой туфли, пошла по асфальту к подъезду. Спокойно. Размеренно. Открыла дверь, поднялась на третий этаж. Достала ключи. Замерла на секунду, прижалась лбом к холодной двери.
— Ты сможешь, — прошептала она. — Ты сможешь.
Она достала зеркальце, посмотрела на себя, подправила макияж, открыла дверь.
Павел сидел на кухне. Один. Пил чай и листал телефон. Увидел её — и на секунду в глазах мелькнуло что-то. Тревога? Страх? Или просто удивление? Он быстро убрал телефон в карман.
— Ты где была? — спросил он. Голос ровный, спокойный. Слишком спокойный для человека, чья жена приходит домой босиком в девятом часу вечера.
— Задержалась на работе, зашла в магазин, — она улыбнулась. Улыбка вышла мягкой, уставшей, настоящей. Она даже сама поверила в неё на секунду. — Скидки, ты же знаешь. Не могла пройти мимо. Устала как собака.
— А чего ты какая то странная?
— Туфли натерли, расстроилась, больно же. А что? — она наклонилась, поцеловала его в щёку. Губы не дрожали. — Ты чего такой хмурый?
— Работа, — он пожал плечами. — Ничего. Кофе чай?
— Сделай чаёк, — она прошла на кухню, села напротив него. Посмотрела в глаза. Карие, красивые, в которых она тонула три года. Теперь она видела на дне — пустоту. Холодную, расчётливую пустоту. «Как я раньше не замечала? Как я могла не видеть?»
— Ты сегодня какая-то странная, — сказал он, наливая чай.
— Просто устала. Обнимать будешь? С Праздником, дорогой! Годовщина!
Он встал, обнял. Карина прижалась щекой к его груди и услышала сердце. Ровное. Спокойное. Он не волновался. Он был уверен, что она ничего не слышала.
— Люблю тебя, — сказал он в макушку.
— И я тебя, — ответила Карина.
«Люблю. Какое смешное слово. Оно ничего не значит. Оно пустое. Как твоя душа».
— Хочешь, я сделаю ужин? — спросила она, отстраняясь. — Сёмга с авокадо. Как ты любишь.
— Давай, — он сел обратно, снова взял телефон. — Только быстро. У меня через час созвон.
Она достала сковороду. Нарезала авокадо ровными кубиками. Нож в руке не дрожал. Она смотрела на Павла — листает ленту, улыбается чему-то в экран, абсолютно спокойный. Тот самый человек, который час назад обсуждал, как надеть ей мешок на голову и запихнуть в трюм.
— Паш, — сказала она, не оборачиваясь. — А ты меня правда любишь?
— Что за глупые вопросы? — он засмеялся. — Конечно, люблю.
— Просто проверяю, — она обернулась и улыбнулась. Широко, тепло, по-домашнему. — Иногда мне кажется, что я тебе надоела.
— Ты мне не надоешь никогда, — он встал, подошёл, обнял со спины. — Ты моя родная.
Она закрыла глаза. Его руки на её талии. Тёплые. Ложные. Она чувствовала, как внутри всё замирает, но позволила себе прижаться на секунду. «Ты не родная, Паша. Ты товар. Ты груз. Ты деньги. И только».
— Тогда может махнём куда-нибудь, — сказала она тихо. — В Сочи, как в медовый месяц. Помнишь?
— Помню, — он поцеловал её в плечо. — А давай и правда съездим?
— Давай, — она повернулась к нему лицом, посмотрела в глаза. — Я буду ждать.
Она улыбнулась и пошла нарезать сёмгу.
— Я всё организую, — сказал Павел, возвращаясь на своё место. — Ты только вещи собери.
— Соберу, — ответила Карина, доставая сковороду. — Не переживай.
Она поставила сковороду на плиту, включила огонь. Масло зашипело. Карина смотрела, как пузырьки лопаются на раскалённой поверхности, и думала: «Две недели. У меня есть две недели. Я найду адвоката. Я запишу каждый его разговор. Я сделаю так, чтобы он сел. Надолго. Навсегда. А сейчас — ужин. Свечи. Улыбка. Ты актриса, Карина. Ты лучшая».
— Красиво, — сказал Павел, когда она поставила тарелку с сёмгой на стол. — А я думал, ты ужин долго делаешь, а ты прям ресторан быстрого обслуживания.
— Ты этого достоин, — она села напротив, положила руки на стол. Не дрожат. — Ты же мой любимый муж.
Он улыбнулся. Та же улыбка, что год назад на свадьбе. Та же — и совсем другая.
— Давай тост, — сказала она, поднимая бокал с водой. — За нас. За наш дом. За всё, что у нас есть.
— За нас, — повторил он, и их бокалы встретились с тихим звоном.
Карина пила воду и смотрела на мужа поверх стекла. «Ты даже не знаешь, Паша. Ты даже не представляешь, кто сидит напротив тебя. Ты думаешь, что я дура. Что я поверю в Турцию. Что я сяду в этот чартер. Но ты ошибаешься».
Она поставила бокал. Взяла вилку. Отрезала кусочек сёмги и отправила в рот. Еда была безвкусной, как песок. Но она жевала и улыбалась.
— Вкусно, — соврала она. — Спасибо, что заказал пиццу. Но моя сёмга лучше.
— Лучше, — согласился он. — Ты у меня золото.
— Золото, — повторила она.
После ужина она собрала тарелки, отнесла в раковину. Включила воду — сильную, горячую — и смотрела, как пена смывается с тарелок, утекает в трубу.
— Паш, — сказала она, не оборачиваясь. — Ложись спать, я сейчас.
— Давай, — он зевнул, потянулся. — Я в душ и баиньки.
Она слышала, как он ушёл в ванную, как зашумела вода. Карина выключила воду в раковине, вытерла руки, достала телефон. Открыла заметки. Дрожащими пальцами набрала:
«14 число. Вечер. Порт. Фургон с надписью VIP. Мешок. Корабль. Трюм.»
Сохранила. Убрала телефон в карман.
Она зашла в спальню. Павел уже лежал в постели, светился экраном телефона. Увидел её — убрал телефон на тумбочку.
— Иди ко мне, — сказал он, открывая одеяло.
Она легла рядом. Он обнял её, прижал к себе. Карина чувствовала его дыхание на своей шее — тёплое, ровное. Такое же, как всегда.
— Сладких снов, — прошептал он.
— Сладких снов, — ответила она.
Она лежала с открытыми глазами в темноте, смотрела в потолок и не плакала. Слёзы кончились там, на скамейке. Осталась только пустота — чёрная, глубокая — и где-то на дне маленькая, твёрдая, как камень, решимость.
«Две недели. Я справлюсь. Я выживу. Я сделаю так, чтобы они ответили за всё».
Павел задышал ровнее — засыпал. Карина осторожно, чтобы не разбудить, вышла из комнаты, взяла телефон, нажала запись голоса. И тихо, одними губами, почти без звука, прошептала в микрофон:
— Четырнадцатое число. Порт. Фургон. Мешок на голову. Корабль. Два укола. Он сказал — «я не хочу, чтобы ей было больно». Он сказал — «она поверит». Пять миллионов долларов. Пять миллионов за мою жизнь. Если меня не будет, а кто-то услышит, помогите мне.
Она остановила запись. Сохранила. Зашла на цыпочках в спальню. Легла. Спрятала телефон под подушку.
Повернулась на бок. Посмотрела на спящего мужа. В свете фонаря с улицы его лицо казалось спокойным, безмятежным. Красивым. Родным. И чужим — таким чужим, будто она видела его впервые в жизни.
— Ты даже не знаешь, Паша, — подумала она. — Какая я теперь стала.
Она закрыла глаза.
За стеной тихо тикали часы. Где-то вдалеке выла сирена. Карина улыбнулась в темноте и провалилась в сон — тяжёлый, без снов, как в чёрную яму.
Продолжение следует, если вам интересна эта история и что будет дальше. Если будет активность, то будет и продолжение, спасибо за понимание
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!
Поблагодарить за рассказ можно по баннеру выше
Продолжение истории