***
***
Полину одну они надолго не оставляли. Дом всегда был под присмотром: то Маша рядом, то Ира возится в той же комнате, то соседка заходит, которую Маша тихонько попросила приглядывать, если уходила с Ирой в лес.
А раз дома находились постоянно, Маша начала учить внучку читать и считать. Брали старые буквари, те самые, что хранились в заветном сундуке — с пожелтевшими страницами и картинками, нарисованными ещё до революции. Ира садилась рядом, прижималась плечом к бабушкиному боку, и они вместе начинали.
Читали больной маме сказки, рассказы. Делали это по очереди: Маша читала громко, складно, с интонациями, а Ира водила пальцем по строчкам, называла буквы, потом складывала их в слоги, слоги — в слова. Получалось медленно, коряво, но с каждым днём всё увереннее.
— Мо-ло-дец, — тянула Полина с трудом, едва шевеля губами. — Ум-ни-ца.
Ира краснела от удовольствия и тыкала в следующую букву. Ей нравилось, что мама её хвалит. Даже такая, почти неживая, даже шёпотом. Это было то немногое, что связывало их: буквы, слоги, слова, звучавшие в тихой избе, пока за окном шумел лес.
Однажды, закончив вечернее чтение и уложив подросшего котёнка спать в корзинку, Ира подняла голову.
— Бабушка, ты волшебница? — повторила она свой давний вопрос. В голосе не было страха, только любопытство, ровное и спокойное, как свет лучины.
Маша помедлила, погладила её по голове.
— Немножко, — сказала она тихо. — Только это тайна, никому нельзя рассказывать, поняла?
— Поняла, — серьёзно кивнула Ира и прижала палец к губам. — Молчок.
С этого дня она иногда поглядывала на бабушку с хитроватым прищуром, будто проверяла: не случится ли чего волшебного прямо сейчас? Но Маша не колдовала при ней. Только однажды, когда Ира уснула на стуле с книжкой в руках, накрыла её тёплым платком, и тот сам собой расправился, лёг ровно, без единой складки. Ире показалось, что это сон. А может, и правда сон.
К школе девочка подросла, окрепла, научилась есть вилкой и ножом, умываться по утрам без напоминаний и здороваться с соседями. Могла вести себя вполне достойно — и вела, когда того требовали обстоятельства.
Но с ребятами гулять и играть не очень любила, держалась обособленно, как деревце, посаженное отдельно от других.
— Бабушка, — говорила она, возвращаясь с прогулки раньше времени и скидывая кроссовки у порога, — мне не интересно. Они какие-то глупые: дёргаются, кричат, бегают без толку. Зачем?
— Затем, что они дети, — терпеливо объясняла Маша. — Им положено бегать и кричать.
— А мне не положено?
— Ты у нас особенная, тебе интереснее созерцать, изучать этот мир. Твой путь другой, начался раньше, чем у них.
Ира кивала, принимая это как факт, и уходила к своим книгам или к котёнку, который за два года превратился в огромного ленивого кота. Она не чувствовала себя обделённой, ей и вправду было неинтересно с ровесниками. Их игры казались слишком шумными, разговоры пустыми, а радости мелкими. Она любила другое: тишину, размеренность, предсказуемость. И бабушку, которая эту предсказуемость обеспечивала.
За два года окрепла и Полина.
Медленно, по капельке, возвращалась жизнь в её тело. Сначала Полина научилась сидеть, опираясь на подушки, потом переворачиваться на бок, затем стоять, держась за спинку кровати. Настало время. когда она смогла выходить во двор, опираясь на ходунки, которые Сергей привёз из города. Стук-стук по деревянному полу д, полшага, передышка, ещё полшага.
Полина выходила так месяц, потом второй. Загорала на солнышке, щурилась, иногда даже улыбалась. Ира рядом собирала одуванчики или читала вслух, теперь уже без запинки, бегло, как большая.
Казалось, дело идёт на поправку, что ещё немного, и Полина сможет жить почти нормально. Почти.
Маша расслабилась, совсем чуть-чуть, но расслабилась. А этого оказалось достаточно.
Однажды они с Ирой ушли в лес, недалеко, часа на два: посмотреть, как орехи растут, и набрать первых, ещё зелёных, для настоек. Ира любила эти походы: бабушка рассказывала, показывала, давала нюхать травы. В тот день было солнечно, пахло нагретой сосновой корой, и ничего не предвещало беды.
Когда вернулись, Полина лежала без сознания.
Рядом с кроватью стояла початая бутылка, почти пустая. Полина нашла способ договориться с местными, теми, кто торговал крепким из-под полы. Оставила записку в сарае, перекинула через забор деньги, старые запасы, которые Маша не нашла или не искала.
Водки, наверное, было много. Гораздо больше, чем может выпить парализованный человек.
Маша вызвала неотложку, девочку увела в другую комнату, велела сидеть тихо. Ира не плакала, смотрела большими сухими глазами и ждала. Она уже понимала, чем кончится, потому что видела, как бледнеет бабушкино лицо, как поджимаются губы, как ее руки дрожат, впервые в жизни.
Полина перестала дышать, когда врачи уже подъезжали к дому. Реанимация не понадобилась.
Ира не вышла прощаться, не захотела, сказала:
— Я уже попрощалась, когда она напилась там дома и лежала, перед больницей.
Маша не стала переубеждать.
Похоронили Полину на деревенском кладбище, под старой берёзой. Приехал Сергей, Ольга с Олегом, даже несколько стареньких соседей, что помнили ещё прошлую жизнь. Плакали тихо, крестились, бросали горсти земли.
Ира стояла в стороне, держалась за бабушкину руку и молчала.
А когда всё кончилось и люди разошлись, она вдруг расплакалась навзрыд, в голос, как маленькая девочка, какой она, в сущности, и была.
— Бабушка, — сквозь рыдания спросила она, — меня теперь заберут от тебя? В детский дом?
— Нет, — Маша прижала её к себе, накрыла платком, как когда-то накрывала от холода и страха. — Я тебя выращу. Как же я отдам свою девочку.
Ира затихла. Всхлипывала ещё долго, но руку бабушки не отпускала.
Как уж Маше удалось оформить опеку, никто не знает. Может, знакомые помогли. Может, сама сходила в нужные инстанции и просто посмотрела на чиновников своими глазами. А может, просто настало такое время, когда дела решались не бумагами, а людьми. Так или иначе, Ира осталась у неё.
Забегу немного вперёд.
Иру она вырастила: ту самую девочку, которая в пять лет пыталась отрезать лапку котёнку и смеялась, глядя на чужую боль, ту, которая не знала, что такое жалость, и с трудом училась различать добро и зло.
Ира никогда даже не притрагивалась к спиртному. Когда друзья по институту уговаривали «расслабиться», она просто вставала и уходила. Пример родителей был слишком страшным, чтобы его повторять.
Ира весьма неплохо закончила школу, поступила в медицинский институт платно, но бабушка и родные помогли с оплатой. Выбрала Ира профессию хирурга. Не терапевта, не педиатра — именно хирурга, где нужно резать, где нужно принимать решения быстро, без сантиментов.
Абсолютное хладнокровие, определённая безжалостность — те самые черты, которые в детстве пугали бабушку — пригодились ей в профессии. Она оперировала сложные случаи, брала тех, от кого отказывались другие, не боялась крови, не боялась смерти, не боялась ответственности. Просто делала: уверенно, чисто, профессионально.
Маша прекрасно знала, почему Силы дали шанс этой девочке.
Они дали ей жизнь, но не дали будущего в привычном смысле. Ира не могла иметь детей, совсем. Такой она появилась на свет. Эта ветка рода должна была пресечься, и она пресекалась на ней: ни сыновей, ни дочерей, ни внуков. Только она — последняя, кто носил в себе ту самую, проклятую кровь.
Иру это нисколько не огорчало.
Она никогда не была чадолюбивой. Куклы её не интересовали, возня с младшими тем более. Дети казались ей шумными, нелогичными и утомительными. Она не завидовала подругам, которые выкладывали в соцсетях фотографии младенцев, не вздыхала, проходя мимо детских площадок.
Любила Ира в своей жизни только бабушку и профессию.
Маше она была благодарна за то, что вытащила из того ада, научила читать, считать и не бояться.
Профессии Ира была благодарна за то, что она позволяла чувствовать себя нужной. Не кому-то конкретно, не отдельному человеку, а вообще — миру. Ира возвращала здоровье, вырезала опухоли, сшивала сосуды, ставила на ноги тех, кто уже почти не вставал. Её пациенты выживали чаще, чем у других.
Ира доживет до глубокой старости, одна, без семьи. Жила в небольшой квартире, работала до последнего, а когда руки перестали слушаться — ушла на пенсию и быстро угасла.
Тихо ушла в мир иной, во сне, без криков, без боли, без сожалений.
С родными, кроме бабушки, не общалась.
Ей это было не надо — всё это: родственные связи, семейные посиделки, долгие разговоры о том, кто кому кем приходится. Она выросла другой. И в этом не было ни её вины, ни заслуги, просто так сложилось.
Маша, глядя на неё, наверное, улыбалась.
— Всё правильно, Иришка, — шептал ветер в кронах сосен. — Живи как умеешь. Я рядом.