***
***
— Мама говорит, пить дай, — вдруг радостно сказала внучка. Глаза её блеснули, как у ребёнка, который только что разгадал важную загадку.
Маша улыбнулась тепло, но с долей грусти, которую Ира пока не могла разглядеть.
— Сейчас, ключевой воды дам. — Она подошла к кувшину, налила в кружку, протянула девочке. — Иришка, аккуратно пои маму, не торопись.
Но Полина, едва кружка коснулась её губ, сжала их так, что они побелели. Мотала головой слабо, тяжело, но упрямо.
Ира наблюдала, наморщив лоб, а потом изрекла с внезапной догадкой:
— А, она не воды хочет, она крепкого хочет, как с папой пила.
— Ну, этого мы ей не дадим, — ответила Маша, забирая кружку. — Пускай отвыкает и выздоравливает потихоньку. По-другому теперь нельзя.
Ира пожала плечами, мол, как скажешь, и отошла к окну.
С Ирой было трудно.
Приучать приходилось ко всему, словно перед Машей был не человек, а маленький дикий зверёк, которого только начинают одомашнивать. Пришлось учить гигиене: умываться по утрам, чистить зубы, мыть руки перед едой, к тому, что купаться не страшно, а приятно. Приучать пришлось и к тому, что есть положено из тарелки, ложкой или вилкой, а не руками.
Девочка к пяти годам не умела пользоваться столовыми приборами. В детский сад она не ходила, и единственным примером для подражания были родители, которые ели чем попало и как попало, чаще всего просто руками, запивая из горла. Ира пыталась залезть в тарелку, хватала хлеб со стола, облизывала пальцы.
Но всё это было поправимо. Всему этому можно было научить за месяц, за два. Руки привыкают, память тренируется. Самое страшное было не в этом.
Самое страшное в Ире была даже не жестокость, а полное отсутствие эмпатии, жалости.
Ира не понимала, что боль причинять нельзя. Для неё это был просто способ взаимодействия с миром: дёрнуть, ударить, сломать, посмотреть, что будет. Любопытство, лишённое сострадания. Игра без правил.
Маша решила – хватит, надо показывать наглядно.
Однажды Ира схватила за хвост котёнка, подняла в воздух. Крошечный, беспомощный комочек жалобно запищал, забился, а девочка хохотала звонко, заразительно, будто и правда ничего плохого не случилось.
Маша подошла, мягко, но твёрдо забрала котёнка, освободив его из рук. Погладила, шепнула что-то, и тот, словно понял, притих, съёжился у неё на груди.
А потом Маша взяла Иру за волосы, не больно, но ощутимо и чуть приподняла.
— Ай! — вскрикнула девочка. — Бабушка, ты чего? Больно же!
— И ему было так же больно, — спокойно сказала Маша, отпуская. — Так же, как тебе сейчас. Только он говорить не умеет, как ты. Он просто терпит и плачет.
Ира замерла, потрогала себя за макушку. Глаза её округлились, в них впервые за долгое время мелькнуло что-то, похожее на удивление. Не раскаяние, нет, до него ещё далеко. Но удивление - уже шаг.
— Правда? — спросила она тихо.
— Правда, — ответила Маша, садясь рядом и усаживая котёнка на колени. — Они так же чувствуют боль, как и мы. Могут радоваться или огорчаться. Вот, смотри.
Она провела рукой по спинке котёнка, тот зажмурился, выгнулся дугой и вдруг замурлыкал: ровно, довольно, всем своим маленьким тельцем прижимаясь к тёплым рукам.
— Он мурлычет, — неуверенно сказала Ира.
— Значит, ему хорошо, он тебе доверяет. А доверие легко разрушить, если сделать больно.
Девочка смотрела на котёнка, потом перевела взгляд на бабушку. В глазах — всё ещё холодноватое, настороженное нечто. Но первый стук в закрытую дверь уже прозвучал.
— Иришка, можно играть по-доброму, — сказала Маша. — Давай сделаем бантик на верёвочке и проведём перед котёнком.
Они смастерили незатейливую игрушку, кусочек ткани, завязанный узлом, на нитке. Ира сначала действовала неуверенно, потом с азартом. Котёнок, позабыв о страхе, прыгал, бегал, ловил бантик. Девочка смеялась - в этот раз искренне, без жестокости, просто радуясь движению, ловкости, маленькому пушистому чуду.
— Бабушка, так интереснее! — воскликнула она.
— А теперь дай ему отдохнуть, — сказала Маша, когда котёнок, запыхавшись, прилёг на половичке. — Он устал.
— Но я-то нет! — Ира топнула ногой.
— Ты же больше, — Маша присела перед ней, заглянула в глаза. — Ты устаёшь позже, а маленькие быстрее. Им надо дать отдохнуть, набраться сил. А потом опять играй сколько хочешь.
Ира насупилась, но спорить не стала. Села рядом с котёнком, положила голову на колени. Не гладила, не трогала. Просто сидела. И это было впервые, когда она не пыталась дёрнуть, не щипала, не проверяла на прочность. Просто была рядом.
— Пока он отдыхает, — сказала Маша, поднимаясь, — пойдём в лес. Я тебе кое-что покажу.
Девочку она водила по лесу везде, по всем тропам, которые сама знала, а знала она их сотни, от самых протоптанных до тех, где нога человека не ступала десятилетиями.
Рассказывала Ире о травах и растениях, но не как сухую науку, а как живую, дышащую историю: про то, как крапива лечит, а подорожник останавливает кровь, почему нельзя рвать цветы просто так, у них тоже есть жизнь, короткая, но своя.
Рассказывала сказки о животных, добрые и смешные: про лису, которая помогала зайцу, и про медведя, который учился дружить. Ира слушала, сначала недоверчиво, потом всё внимательнее.
Они слушали, как дерево растёт, как сок по весне поднимается по стволу, как набухают почки, как лопается кора на молодых ветках. Ира прижималась ухом к шершавому стволу и шептала: «Слышу». Может, правда слышала, а может, хотела угодить.
Они слушали, как ручеёк журчит. Сидели на корточках, опускали пальцы в ледяную воду, смотрели на блики. Ира пыталась поймать струйку, вода ускользала, девочка смеялась.
Жалели пострадавшую лапку у зайчика, настоящего, живого, которого Маша «случайно» нашла под кустом. Зайчик сидел смирно, не убегал, и Ира, поднатужившись, протянула руку, погладила осторожно.
Они перебинтовывали сломанную ветку у дерева. Маша показывала, как приложить бересту, как перевязать лыком — чтобы срослась. Ира старательно повторяла, сопя от усердия.
Маша пропускала боль через Иру, заставляла почувствовать не на словах, не на нравоучениях, а через руки, через глаза, через маленькие, но настоящие чужие страдания.
И — о чудо! — хладнокровие и жестокость девочки начали меняться. Плавно, не сразу, без резких переломов. Это не превращалось в доброту, до настоящей доброты ещё надо было расти и расти, но жестокость трансформировалась в нечто другое: в умение хладнокровно устранять боль. Сначала чужую — животного, дерева, случайного зверька в лесу, потом, может быть, и свою собственную.
Маша смотрела на неё и думала:
- Хорошо, хотя бы так. Хотя бы не мучительницей вырастет. А она научится жалеть, слабо, но сможет.