– Вера, я ухожу.
Вадим стоял у входной двери, держа в одной руке чемодан, а в другой дорожную сумку. Лицо у него было собранное и холодное, будто решение он принял давно и теперь лишь доводил его до конца.
– Только без лишних объяснений. Нам давно пора было это завершить.
Вера застыла посреди коридора. Ещё утром ей казалось, что между ними всего лишь затянувшаяся полоса отчуждения, обычная семейная усталость, которую можно переждать, если не делать резких шагов. Но чемодан у двери перечеркнул все её надежды.
Она с трудом выпрямилась и посмотрела на мужа внимательно, почти спокойно.
– У тебя появилась другая женщина?
Это прозвучало не как вопрос, а как вывод, к которому она пришла мгновенно. Вадим не стал возражать. Он только отвёл взгляд, плотнее сжал ручку чемодана и произнёс:
– Сейчас это уже не имеет значения.
Он шагнул к двери, но Вера словно очнулась.
– Подожди. Ты не можешь уйти прямо сейчас. У мамы сегодня юбилей, ты забыл? Если я приду одна, она сразу всё поймёт. У неё слабое сердце.
Вадим остановился на пороге и резко повернулся к ней.
– Теперь ты собираешься удерживать меня её здоровьем?
– Я прошу всего несколько часов. Праздник закончится, и ты поедешь куда хочешь. К ней, к себе, куда угодно. Неужели это так трудно?
Он некоторое время молчал. Вера знала: к её матери Вадим относился по-доброму. Та всегда принимала его как родного и никогда не позволяла себе ни одного недоброго слова в его адрес.
– Хорошо, – наконец сказал он. – Но после этого я не останусь ни на минуту.
На юбилее они сыграли благополучную супружескую пару так убедительно, что никто из гостей не заметил трещины между ними. Вера даже на мгновение поверила в эту видимость. Вадим подавал ей тарелку, улыбался её матери, поддерживал тосты, называл тёщу по имени-отчеству с прежним уважением. Всё выглядело так, будто в их доме не стоял собранный чемодан.
Но в машине, когда огни дачи остались позади, его лицо снова стало чужим.
– Нельзя было устроить всё в городе? – раздражённо произнёс он, глядя на тёмную дорогу. – Ресторан, кафе, любой нормальный зал. Нет, обязательно нужно было собирать людей за городом. Сюда ни один таксист не поедет. Ещё инспекторы остановят, и тогда вечер будет окончательно испорчен.
– Мог бы остаться до утра, – тихо заметила Вера. – Или твоя новая жизнь не подождёт?
– Это не твоё дело.
– Конечно. Я ведь своё получила. Ты показал маме любящего мужа, она ничего не поняла.
– Именно. Ты довольна?
– Ты мог бы хотя бы не говорить так зло. Мама всегда относилась к тебе с теплом.
Вадим усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья.
– Твоя мама, да. В отличие от тебя. Тебе всегда было важнее всё на свете: клиника, дежурства, тяжёлые пациенты, чужие беды. А мои чувства, мои желания, мои просьбы оставались где-то в стороне.
Вера вцепилась пальцами в сумку на коленях.
– Не начинай.
– Нет, начну. Я устал жить рядом с человеком, которого почти никогда нет дома. Я устал просить внимания. Даже ребёнка ты мне не дала.
Она повернула голову к окну, где в темноте мелькали редкие фонари.
– А если бы дала, ты бы остался?
– Вера, хватит.
– Я хочу понять. Ты не хотел ребёнка вообще или не хотел ребёнка от меня?
Вадим сильнее сжал руль.
– Я не хотел ребёнка от женщины, которая живёт работой и вспоминает о семье только между сменами.
Он повернулся к ней слишком резко и на миг перестал смотреть на дорогу. Машина скользнула по обледеневшему участку. Вадим попытался выровнять её, но поздно. Их понесло к ограждению, железо с глухим скрежетом приняло на себя удар, автомобиль перевернуло несколько раз и отбросило на крышу. Бак задел бетонный край ограждения.
Несколько секунд Вера ничего не слышала. В голове стоял плотный звон, ремень безопасности впился в плечо, удержав её на месте. Когда зрение прояснилось, она увидела рыжее пламя, разбитое стекло и лицо Вадима. Его глаза были открыты, голова повернута неестественно, а сам он не отвечал.
Вера попыталась отстегнуться, но замок ремня заклинило. Жар уже касался лица, однако она почти не замечала его. Она тянулась к Вадиму, звала его, трясла за рукав, но он оставался неподвижен.
– Вадим! Услышь меня! Пожалуйста!
Её голос сорвался. Мир снова поплыл и растворился в темноте.
Сознание вернулось к Вере в больничной палате. Сначала она ощутила тяжесть бинтов. Голова, лицо, плечо и часть руки были закрыты плотными слоями повязок. Она попыталась позвать кого-нибудь, но из горла вышел только хрип.
Над ней склонилась пожилая санитарка с добрыми усталыми глазами.
– Очнулась, милая? Воды хочешь? Сейчас сестру позову.
Вскоре в палату вошла медсестра, а за ней врач. Вере помогли приподняться и дали несколько глотков воды.
– Как вы себя чувствуете? – спросил доктор, проверяя показания приборов. – Давление и пульс ровные.
Вера с трудом разлепила губы.
– Что с моим мужем? Мы были вместе в машине.
Врач едва заметно кивнул медсестре. Та вышла и почти сразу вернулась с подготовленным уколом.
– К сожалению, Вадима не удалось вернуть, – осторожно сказал доктор. – Вас вытащили в последний момент. Там началось сильное возгорание. У вашего мужа к тому времени уже не было признаков жизни. Он не был пристёгнут. Экспертиза установила серьёзное повреждение шейного отдела.
Вера смотрела в потолок, не моргая.
– Это из-за меня.
– Нет, – мягко сказала медсестра. – Вы не отвечали за то, что он не пристегнулся.
Но Вера будто не слышала.
– Это я виновата. Я не должна была говорить. Не должна была спрашивать. Вадик, прости меня.
Её голос становился громче, дыхание сбивалось. Слёзы впитывались в бинты, а руки не могли даже подняться к лицу. Доктор кивнул медсестре. Та сделала укол, и через несколько минут Вера затихла, всё ещё тихо всхлипывая во сне.
Её выписали через три недели. Дома она долго стояла перед зеркалом и рассматривала рубцы. Красный неровный след стягивал кожу на щеке, спускался к шее, уходил к плечу. Плечо и предплечье выглядели так же. Она надела водолазку с длинным рукавом и высоким воротом, поверх натянула толстовку и подняла капюшон.
Ей вспомнилась мать, прибежавшая в больницу сразу, как только ей разрешили увидеть дочь. Бледная, дрожащая, она держала Веру за руку и повторяла:
– Доченька, ты со мной, и это главное. Я молилась за тебя всем сердцем. Вадима очень жаль, но, видно, так сложилась его дорога. Ты не вини себя. Сделаем операцию, найдём хороших врачей, всё можно поправить.
– Не надо, мам. Пусть останется как напоминание.
– О чём ты говоришь?
– Если бы я не стала выяснять отношения, ничего бы не случилось.
Мать тогда впервые повысила на неё голос.
– Не смей так говорить. Вадим был взрослым человеком и сам отвечал за свои действия. Он должен был пристегнуться.
С Вадимом простились, пока Вера ещё лежала в больнице. Она вернулась в квартиру, где каждая вещь напоминала об их последнем разговоре: чемодан, который так и не уехал, чашка на полке, его куртка в шкафу. Там Вера дала слезам выйти наружу. Они жгли ещё не зажившую кожу, но она не могла остановиться.
Чтобы продолжать жить, нужно было вернуться к работе. Вера пришла в клинику, где раньше была врачом.
Семён Аркадьевич, главный врач, встретил её тепло, но неловко.
– Вера Сергеевна, я искренне рад, что вы вернулись. Но вы должны понять: пока вас не было, на ваше место пришлось принять нового доктора. Я не могу просто так освободить его от должности.
– Не переживайте, Семён Аркадьевич. Я и сама пока не готова к прежней нагрузке. Может быть, вам нужна медсестра?
Она говорила спокойно и старалась держаться так, чтобы собеседник не видел повреждённую сторону лица.
– Это было бы очень кстати, – оживился главный врач. – С такими кадрами у нас всегда напряжение. Оформляйтесь в реанимационное отделение, если не возражаете. Там ваши знания и опыт особенно пригодятся. И вас там помнят.
В отделении Веру приняли с искренней радостью. Все уже знали, через что она прошла, и старались не задерживать взгляд на её лице. Рубцы не мешали ей работать. Она снова делала то, что умела лучше всего: следила за состоянием пациентов, помогала врачам, замечала малейшие изменения там, где другие могли пройти мимо.
Через три месяца прежнего заведующего повысили, а на его место поставили Аркадия Львовича Грача, бывшего руководителя небольшой провинциальной клиники. По слухам, с прошлого места он ушёл не по собственной воле, но чья-то сильная поддержка в министерстве помогла ему получить удобную должность.
Сорокапятилетний Грач с первых дней дал понять, что теперь всё в отделении будет подчинено его воле. Он почти не занимался лечением, зато устраивал длинные планёрки, придирался к мелочам, повышал голос из-за неправильно заполненной строки или лишней чашки на сестринском посту. Он создавал видимость бурной деятельности и наслаждался собственной важностью.
К пациентам он заходил редко и ненадолго. Останавливался у кровати, спрашивал:
– Ну как ваше самочувствие, голубчик?
Ответа он не ждал.
– Поправляйтесь, поправляйтесь.
И тут же выходил, словно уже сделал всё необходимое.
Подчинённых он не стремился узнавать ближе, поэтому долго не замечал, как выглядит одна из медсестёр его отделения. Но однажды, во время обхода, он столкнулся с Верой у дверей палаты и застыл.
Его лицо исказилось брезгливым удивлением.
– Кто допустил её сюда? – громко спросил он, обращаясь сразу ко всем. – Это реанимация, а не место для подобных зрелищ. Что должен почувствовать пациент, когда откроет глаза и увидит такое лицо? Мы здесь возвращаем людей к нормальной жизни, а не пугаем их.
В коридоре стало тихо.
– Чтобы я больше не видел вас в этом отделении, – продолжил Грач. – Хотите оставаться в клинике, идите в патологоанатомический блок. Там ваше лицо никому не помешает.
Коллеги смотрели на Веру с сочувствием, но никто не решился возразить. Все понимали: Грач мог одним распоряжением лишить человека работы.
Вера выслушала его до конца. Не опустила головы, не оправдывалась, не просила. Молча сняла халат с крючка, собрала свои вещи и спустилась в цокольный этаж, где располагался патологоанатомический блок.
Там было тихо. Никто не бегал, не звонили аппараты, не отдавались по коридору торопливые шаги. Ровно гудели холодильные установки. Патологоанатом Матвеич ворчал под нос, работая со своими безмолвными пациентами, и ему было совершенно безразлично, с каким лицом человек подаёт инструменты и заполняет документы. Для Веры это место неожиданно стало самым спокойным в клинике.
Тем временем в другом конце города Илья Андреевич Громов забирал машину из автосервиса.
– Всё готово, принимайте работу, – сказал автомеханик с самоуверенной улыбкой, вытирая руки ветошью. – Тормозной шланг заменили, колодки поставили новые. Делал как для себя.
Громов отсчитал деньги и протянул мастеру. Он не знал, что в мастерскую, которой доверял много лет, недавно устроился нечестный работник. Тот переходил из одного сервиса в другой, оставляя за собой дурную репутацию и испорченные машины клиентов. Владелец взял его из-за нехватки рабочих рук и не подозревал, что механик ставит старые детали вместо новых, а новые продаёт на стороне.
Отъехав от сервиса, Илья Андреевич позвонил сыну.
– Иван, я скоро буду. Только выехал из мастерской. С тормозами были большие проблемы, теперь всё исправили.
– Хорошо, пап. Только не торопись, дороги скользкие. Мы с Петей подождём тебя в ресторане.
Илья Андреевич был серьёзным деловым человеком, привыкшим держать слово. Он ехал на день рождения внука. Петру исполнилось двадцать, и он решил отметить этот день сначала с родными в уютном ресторанчике, а позже встретиться с друзьями.
– Посидим семьёй, а после я поеду к ребятам, чтобы никого не обижать, – рассудил именинник.
После дневной оттепели к вечеру подморозило. Дорога блестела тонкой ледяной коркой, красивой, как стекло, и такой же обманчивой. На мосту через замёрзшую реку с утра шли дорожные работы, но, как часто случается, предупреждающие знаки поставить забыли. Подъезжавшие машины притормаживали, разворачивались и уезжали.
Громов о работах не знал. Он подъехал к мосту на скорости, заметил технику и людей уже близко и плавно нажал на тормоз, чтобы машину не занесло. Педаль провалилась до упора, но автомобиль не замедлился.
Илья Андреевич мгновенно понял: времени почти нет. Чтобы не задеть рабочих, он резко повернул руль в сторону. Машина пробила ограждение моста и сорвалась вниз. Лёд под тяжестью треснул, и автомобиль ушёл под воду на глазах у людей.
Громов не был человеком, который теряется в опасной ситуации. Иначе он никогда не стал бы тем, кем стал, хозяином обстоятельств, а не их заложником. Он успел отстегнуть ремень и ударить по боковому стеклу аварийным молотком, который когда-то подарил ему внук.
Ледяная вода сковала тело, дыхание стало трудным. С невероятным усилием он выбрался наружу и рванул вверх, цепляясь за собственную тяжёлую мокрую куртку. Он уже не слышал, как на мосту закричали люди и как один из рабочих, обвязавшись верёвкой, бросился к полынье, пока остальные держали второй конец.
Илью Андреевича вытащили на лёд и передали прибывшей бригаде скорой помощи. Врач осмотрел его, нахмурился и повернулся к водителю.
– Пульса не чувствую. Дыхания нет. Сердце не прослушивается, зрачки на свет не отвечают.
– Везём в больницу?
– Да. Там оформят и разберутся.
В больнице Громова доставили в реанимационное отделение. Дежурный врач раздражённо прочитал сопроводительный лист.
– Зачем вы привезли его сюда? Здесь занимаются теми, кого ещё можно поднять. В документе ясно написано: утопление в ледяной воде, тяжёлая гипотермия, отсутствие признаков жизнедеятельности. Отправляйте в нижний блок.
Каталку повезли вниз.
Вера развернула мятую бумагу, приколотую к простыне. Лист от врача скорой был заполнен неровным почерком, штампами и сухими медицинскими формулировками. Она откинула край простыни и посмотрела на мужчину. Бледное лицо с синеватым оттенком казалось сосредоточенным, словно он и сейчас решал какой-то важный вопрос.
– Всё уже позади, – тихо сказала Вера, как говорят с давним знакомым. – Больше никакой боли.
Она начала готовить документы и приводить всё в порядок. Расстёгивая пуговицу на его груди, Вера вдруг остановилась. Что-то было не так. Тело не было ледяным, каким должно было стать после стольких минут в воде и дороги до больницы. Оно было прохладным, но не холодным.
Профессиональная привычка сработала раньше мысли. Вера наклонилась и приложила ухо к левой стороне груди. Ничего. Она уже хотела отойти, но ладонь, лежавшая чуть правее, ощутила слабый толчок.
Вера резко выпрямилась, схватила стетоскоп и снова стала слушать. В тишине, где не было посторонних звуков, она уловила едва заметный ритм. Справа.
– Декстрокардия, – прошептала она.
За всю практику она впервые столкнулась с человеком, у которого сердце располагалось справа. Редкая особенность, один случай на многие тысячи.
Вера взглянула на часы. С момента падения машины в реку прошло больше двух часов.
– Не может быть, – мелькнуло у неё. – Или всё-таки может?
Сердце билось. Дыхания не было. Вера знала, что при сильном переохлаждении такое возможно. Организм будто уходит в глубокую паузу, все процессы замедляются, а в тепле постепенно возвращаются. Но участок мозга, отвечающий за дыхание, мог ещё не включиться.
– Соберись, Вера, – тихо приказала она себе.
Руки начали действовать сами, как в прежней врачебной жизни. Она повернула мужчину на бок, чтобы вода вышла изо рта и не попала в лёгкие, вернула его на спину, запрокинула голову и начала искусственное дыхание. Вдох, вдох. Раз, два, три. Она считала про себя, не позволяя себе ни сомнений, ни паузы.
Через несколько минут грудная клетка мужчины едва заметно поднялась. Затем ещё раз, уже увереннее.
Вера схватила каталку и понеслась к лифту.
– Быстрее! Он жив! – крикнула она дежурным медсёстрам, выбегая в коридор реанимации.
Кто-то бросился за врачом, каталку перехватили и завезли в палату интенсивной терапии. Вера опустилась на стул в коридоре. Колени дрожали, ладони были холодными. За все годы работы она не переживала ничего подобного.
Иван и Пётр в ресторане всё больше волновались. Илья Андреевич не был человеком, который обещает приехать и исчезает без звонка.
– Может, с дедом что-то случилось? – предположил Пётр.
– Он бы позвонил, – ответил Иван, хотя сам уже смотрел на телефон слишком часто. – Он всегда звонит, если задерживается.
В этот момент в ресторан вошла взволнованная компания. Из обрывков их разговора Иван и Пётр поняли: на мосту машина слетела в реку и ушла под лёд. Водителя достали, но состояние его было безнадёжным.
Отец и сын, не сговариваясь, выбежали из ресторана. Они поехали к мосту, расспросили дорожных рабочих и узнали, в какую больницу увезли мужчину. Там их встретила полная путаница. Одни говорили, что его уже отправили в нижний блок, другие, что его подняли в реанимацию.
Ясность внесла женщина в форме санитарки, с рубцами на лице и шее.
– Он жив, – сказала она Ивану, заметив, как он мечется по коридору. – Можете считать, что ему необыкновенно повезло.
Иван замер. Он вслушался в голос, всмотрелся в глаза женщины и побледнел.
– Вы?..
Несколько лет назад в эту же больницу привезли молодого мужчину с сильной болью в животе. Пока в приёмном покое разбирались с документами, он потерял сознание и почти сразу оказался на операционном столе. Оказалось, воспалённый аппендикс уже дал опасное осложнение. Операция длилась несколько часов. Иван выжил благодаря точности и решительности хирургов, и одной из первых, кого он увидел, открыв глаза, была Вера.
Тогда её глаза, ясные и голубые, показались ему первым светлым пятном после тяжёлого забытья.
– Я в раю? – слабо улыбнувшись, спросил он.
– Нет, вы в палате, – так же тихо ответила она. – Теперь всё будет хорошо. Отдыхайте.
Она поправила одеяло и вышла, осторожно прикрыв дверь.
Позже Вера часто заходила к Ивану. Они разговаривали долго и легко, удивляясь, сколько у них общих тем. Но у Веры был Вадим, у Ивана жена Ирина и сын Пётр. Никаких лишних мыслей у них тогда не возникало. Им просто было хорошо говорить друг с другом. После выписки они больше не встречались.
До этого дня.
– Это правда вы? – спросил Иван, всё ещё глядя на неё. – Эти глаза я бы не перепутал ни с чьими.
Вера отвернулась. Ей стало неловко под его пристальным взглядом.
– Здравствуйте. Не думала увидеть вас здесь снова.
Она хотела уйти, но Иван осторожно удержал её за руку.
– Подождите. Простите, я не хотел смутить вас. Просто всё это слишком неожиданно.
Пётр молча наблюдал за ними, ничего не понимая. Иван заметил его растерянность и коротко объяснил, что эта женщина когда-то помогла ему вернуться к жизни.
В этот момент из реанимации вышел молодой врач.
– Вы родственники пациента?
– Это мой отец, – сказал Иван.
– Состояние стабилизировалось. Если объяснять просто, ледяная вода стала для него спасительным фактором. Жизненные процессы резко замедлились, организм будто законсервировался. Сердце и мозг не получили необратимых повреждений. Ваш отец редкий счастливчик.
Доктор снял маску и добавил:
– Но благодарить нужно Веру Сергеевну. Именно она поняла, что сердце у вашего отца справа и что оно всё ещё работает, когда его уже отправили вниз.
Пётр посмотрел на Веру с восхищением.
– Значит, вы спасли уже второго человека из нашей семьи. Вы наш ангел-хранитель, Вера Сергеевна.
Она смутилась и повернулась так, чтобы спрятать повреждённую щёку. Но Пётр, с искренностью, свойственной молодости, шагнул к ней, обнял и легко поцеловал именно в этот рубец.
Это было настолько неожиданно и чисто, что глаза Веры наполнились слезами.
Иван и Пётр заглянули к Илье Андреевичу, убедились, что врачи держат ситуацию под контролем, и, не найдя Веру, которая уже вернулась в цокольный блок, поехали домой. Там их ждала Ирина.
– Вот как вы отмечаете юбилей? – встретила она мужа и сына в прихожей. – Я приехала в ресторан, а там никого.
– Мам, дедушка попал в серьёзную дорожную историю, – быстро сказал Пётр. – Машина ушла под лёд. Мы поехали в больницу и не успели тебя предупредить. Прости.
Он тут же, не скрывая волнения, продолжил:
– Представляешь, у него сердце справа. Его уже отправили вниз, но врач вовремя заметила, что он жив.
Ирина поморщилась от подробностей, но особого беспокойства на её лице Иван не увидел. Скорее досаду.
– То есть с ним всё будет в порядке?
– Да, Ира. Всё будет в порядке.
Иван внимательно посмотрел на жену. Он давно знал, что отец не одобрял его выбор. Илья Андреевич хорошо разбирался в людях и видел: Ирина вошла в их семью не столько из любви к Ивану, сколько из интереса к состоянию Громова-старшего. Он пытался образумить сына, но не преуспел.
Ирина быстро забеременела, и Иван, как порядочный человек, женился. После рождения Петра она передала заботы о ребёнке няне и мужу, а сама устроила себе удобную жизнь: магазины, завтраки в дорогих местах, встречи с подругами, фитнес, салоны. Дом и сын занимали в её расписании совсем немного места.
Иван давно с этим смирился. Он любил сына, и этого ему хватало. Ирина не вмешивалась в его дела, не ревновала, не устраивала сцен, если получала достаточно денег и никто не ограничивал её свободу. Менять что-то он не видел смысла.
– Мам, а дедушку и папу спасла одна и та же врач, – продолжал Пётр.
– Серьёзно? – без особого интереса спросила Ирина, листая глянцевый журнал.
– Да, – сказал Иван. – И я хочу её отблагодарить. У неё была тяжёлая полоса в жизни, и на лице остались заметные следы. Я хочу предложить оплатить ей операцию у лучшего лицевого хирурга.
Ирина медленно отложила журнал и посмотрела на мужа. В её взгляде мелькнуло недовольство. Какая-то женщина, к тому же с заметными следами на лице, только что вернула к жизни свёкра, которого Ирина терпеть не могла, и теперь могла получить деньги из семейного бюджета.
– А ты уверен, что она этого хочет? – спросила она. – Если бы хотела, давно бы сделала.
– Не знаю. Но обязательно спрошу.
Иван ушёл в кабинет. Пётр вскоре поехал к себе, в квартиру, которую дед купил ему перед поступлением в университет, пообещав навестить Илью Андреевича утром.
На следующий день Иван быстро позавтракал, машинально поцеловал жену в щёку, сказал, что едет в клинику, и вышел. Но, едва прикрыв дверь, вспомнил, что оставил телефон в комнате.
Вернувшись в прихожую, он услышал голос Ирины. Она уже разговаривала с кем-то по телефону.
– Представляешь, старик выжил. Очень некстати. Его деньги нам бы пригодились гораздо больше. Навещать его я не собираюсь. Пусть лежит в больнице сколько угодно. А ещё эта врач с повреждённым лицом... Мой сердобольный супруг решил оплатить ей пластику. Но я найду способ отговорить его.
– И каким же образом? – спросил Иван, входя в комнату.
Ирина вздрогнула и выронила телефон.
– Ваня, ты всё не так понял.
– Конечно. Я, по-твоему, слишком добрый и слишком доверчивый, чтобы понимать собственную жену?
Она попыталась подойти к нему, но он отступил.
– У тебя есть час. Я не хочу больше видеть тебя в этом доме.
– Ваня, куда я пойду?
– Снимешь квартиру. После развода получишь то, что положено по закону, и исчезнешь из моей жизни.
Он достал наличные и положил на стол.
– Этого хватит на первое время. Дальше сама.
– У нас же сын, – начала Ирина.
Иван перебил её спокойно, но твёрдо.
– У меня есть сын. Ты давно живёшь так, будто он тебе не нужен. Собирай вещи. Всё, что не успеешь забрать за час, останется здесь.
Через час Ирина стояла на улице возле чемоданов и сумок, ожидая грузовое такси. Иван забрал у неё ключи и поехал в больницу, не оглядываясь. Внутри всё ещё кипело от возмущения, но у входа в клинику он заставил себя успокоиться.
Илья Андреевич уже улыбался, хотя ещё накануне его едва не списали со счетов. У кровати сидел Пётр с пакетом фруктов.
– Вот вырастили на свою голову, – сказал Громов-старший вместо приветствия, кивнув на внука. – Нет бы принести чего-нибудь по-настоящему праздничного, а он несёт апельсины.
Иван и Пётр рассмеялись.
– Раз дедушка шутит, значит, дело идёт на поправку, – сказал Пётр.
Веру Иван нашёл в цокольном блоке. Она долго отказывалась от его предложения, уверяла, что привыкла жить так, как есть, и не хочет ничьей жалости. Иван не давил. Он говорил не о жалости, а о благодарности, о возможности вернуть ей свободу смотреть людям в лицо, если она сама этого захочет.
После долгих разговоров Вера согласилась на операцию. Её проводил один из лучших хирургов страны. Иван был рядом на каждом этапе: договаривался с клиникой, приезжал после процедур, помогал матери Веры, сидел в коридорах, когда сама Вера просила оставить её одну, и снова появлялся, как только она звала.
Развод с Ириной прошёл тихо и без тяжёлых споров. Пётр почти не почувствовал перемен: мать и раньше жила отдельно от его настоящей семейной жизни. Ирина вскоре устроилась рядом с состоятельным пожилым мужчиной и больше не пыталась вернуться.
Грача сняли с должности за полную служебную несостоятельность. Никакая поддержка в министерстве ему не помогла. Илья Андреевич Громов был слишком значительной фигурой, чтобы его слово проигнорировали. Бывший заведующий смог устроиться только в небольшой фельдшерско-акушерский пункт далеко от города.
Прошло два года.
Иван стоял у дверей родильного дома рядом с машиной, украшенной разноцветными воздушными шарами. На стекле красовался большой плакат:
Любимая, спасибо за дочь!